Тем весенним парижским вечером 1910 года Жюстен Гаме, сидя за рулем своего чихающего «Рено», только и знал, что брюзжать. Главным образом дело было в том, что только что пробило десять, и усталому Гаме не терпелось очутиться в своей постели. Последняя поездка за день, предпринятая под обещание солидных чаевых, увела его далеко от дома, причем из-за строительства метро ему по дороге домой то и дело приходилось пускаться в невыносимо бесящие объезды. Еще одной причиной плохого настроения Гаме стало то, что он, пока ехал по улице де Тольбиак к одноименному мосту, увидел поднимающийся туман. А Гаме — как и все жители Парижа Чудесного[1] — приучился опасаться туманов, ибо знал, что они благоприятствуют всевозможным чарам и всяческим неприятным сюрпризам. Разве он сам на прошлой неделе чуть не сбил единорога, появившегося из серебристого утреннего тумана? И разве не клялся один из его коллег, что въехал в этакий диковинный гороховый суп возле парка Монсо и вынырнул из него в Шарантоне? Итак, Гаме брюзжал, и надо честно добавить, что брюзжал он еще и потому, что принадлежал к благородной гильдии парижских таксистов, чья репутация относительно выдержанности характера успела прочно сложиться уже теперь, в начале XX века.
Подъехав к мосту, который отделял его от правого берега, 13-го округа и собственного дома, Гаме с досадой буркнул:
— О Господи!
Туман здесь настолько сгустился, что мост Тольбиак под светом уличных фонарей — в непосредственной близости потускневших, а далее и вовсе пропадающих — совсем в нем растворился. На пустынной набережной де ла Гар видимость исчезала уже через пять метров, и Гаме не сомневался, что если он попытается пересечь Сену, которой тоже не было видно, станет еще хуже.
Он заколебался.
В конце концов, мосты Насьональ и де-Берси находились не так и далеко. Выбор любого из них означал бы всего лишь еще одно отклонение от курса, но не было никакой гарантии, что и их тоже не наводнил туман. Так же как и не было гарантии, что в тумане не таится ничего опасного. Или сверхъестественного, если чуть задуматься.
Именно об этом Гаме, собственно, и задумался.
Приняв решение, он с зажженными фарами отправился через мост Тольбиак.
Не спеша.
Наклонившись вперед, почти приклеившись щекой к рулю, он одним глазом вглядывался в дорогу, а другим послеживал за желтыми пятнами уличных фонарей. Вскоре Гаме уже не различал переда своего капота, сам не понимая, есть ли в таких условиях какие преимущества от езды без ветрового стекла. Дело в том, что в остекленной кабине у «Рено» располагалось только заднее сидение. Переднее сидение защищалось лишь узким капотом, оставляя водителя и всех, кто сидел с ним рядом, беззащитными перед стихией. Гаме, закутавшийся в толстое пальто, с некоторым опозданием подумал, не снять ли тяжелые шоферские очки. Впрочем, не помогло бы. Ему приходилось вести машину на слух или почти на слух, стараясь держаться правой стороны и подправляя траекторию, как только он чувствовал, что колесо задевает бордюр.
К огромному своему облегчению Гаме ни с кем не пересекся и без проблем выбрался из тумана. Он наконец позволил себе отдышаться и сам себя расхвалил столь же объективно, сколь и искренне.
Оставалось только свернуть на улицу Дижон и…
Гаме остановился и вытаращил глаза, когда улица Дижон перед ним исчезла.
Вернее, она сменилась улицей Тольбиак.
Оставив двигатель включенным, Гаме вылез из такси. Не веря своим глазам, он обернулся и увидел, что снова находится на набережной де ла Гар, на Левом берегу. Он снял утепленный картуз, почесал в затылке и все еще размышлял о невозможности происходящего, когда выкативший со спины велосипедист звякнул звоночком и бодро въехал на мост. Гаме не успел предупредить его: лихач вместе со своим велосипедом почти сразу исчез в тумане.
Гаме ждал, навострив все свои чувства.
И вот со смесью удовлетворения и обеспокоенности он увидел, что велосипедист воротился так же быстро, как и пролетел, — удовлетворения оттого, что он, Гаре, в своем уме, а беспокойства оттого, что на мосту Тольбиак определенно происходило что-то весьма странное. Велосипедист, думая, что он выруливает к набережной Берси, повернул налево и наткнулся на скамейку, которой там не должно было быть — и не было бы, если бы велосипедист находился там, где предполагал. Мужчина едва избежал столкновения с препятствием, но, потеряв равновесие, заскользил по блестящей брусчатке и картинно свалился.
Гаме бросился к нему и помог подняться.
— Ты в порядке, парень? Ничего не повредил?
Велосипедист не отвечал. Невредимый, но ошеломленный, он растерянно оглядывался по сторонам.
— Понимаю, — сказал Гаме. — Удивительное дело.