— И все из-за пары хорошеньких миньонов, которых глупо убили на дуэли, — продолжала Изабель.
— Келюс и Можирон, — молвил Пон-Нёф. — Генрих III любил их, и потому что может быть естественнее, чем надеть траур и оплакивать их в этот день? Весь двор опечалился. Или притворился, что опечален.
— И шел дождь. Так что в результате я увидела, как первые камни закладывают в более веселой обстановке[4].
— Вы были там, баронесса?
— В покоях королевы Луизы. А вы?
— Конечно.
— Я тоже там был, — пробормотал Гриффон. — И не устраиваю по этому поводу шума.
— Что-то не так, Луи? — спросила Изабель.
И верно, Гриффон никак не мог найти удобного положения и, извернувшись и запустив руку под ягодицы, понял, что именно портило ему настроение. Он выудил перстень с вензелем, украшенный вызывающим рубином, и без слов, но с упреком показал его чародейке.
— О! — воскликнула Изабель. — Вы его нашли! Люсьен, смотри, Луи нашел мое кольцо!
— Это просто замечательно, госпожа! А вы так волновались. Браво, месье Гриффон!
— Это дворянский перстень, — сказал Гриффон.
— И что?
— Рыцарское кольцо с печаткой. Мужское кольцо.
— Каким вы бываете старомодным!
— Сомневаюсь, что оно вам по руке.
— Это объясняет, как оно соскользнуло с моего пальца.
Гриффон бросил на чародейку взгляд, полный подозрений. Она улыбнулась в ответ и выхватила кольцо, отправив его в ридикюль.
— Спасибо, Луи.
«Спайкер» остановился на набережной Лувра, между двумя уличными фонарями.
— Готово! — объявил Огюст.
— Прибыли, госпожа, — совершенно излишне добавил Люсьен.
Изабель и Пон-Нёф вышли первыми; затем, не без труда, Гриффон. Когда он выбрался из «Спайкера», чуть не забыв трость на сиденьи, Пон-Нёф целовал руку баронессе.
— Благодарю вас за эту поездку, мадам.
— Ну что вы, месье.
— Сюда, — сказал Пон-Нёф Гриффону, указывая на лестницу, ведущую вниз к Сене.
Путь преграждала лишь небольшая металлическая калитка. Тролль толкнул ее и, повернувшись к Гриффону, увидел, что Изабель осведомляется у последнего:
— Луи? Вашу руку?
И когда Гриффон — с философическим видом — подал свой локоть чародейке, Пон-Нёф понял, что она идет с ними. Он заколебался, но не решился ничего сказать, а затем направился вниз по указанным им ранее ступеням.
Изабель и Гриффон последовали его примеру.
— Обещайте мне вести себя благоразумно, — прошептал Гриффон. — Дело предстоит серьезное.
— Обещаю. И не волнуйся, мой Луи: тот самый перстень с печаткой на моем сиденье вовсе не оставил какой-нибудь красавчик. Я его украла самым целомудреннейшим образом, но не могла сказать в присутствии этого бравого Пон-Нёфа: кем бы он меня посчитал?
Гриффон вскользь усмехнулся, тут же напомнив себе, что воровать нехорошо.
Спустившись под первую арку старейшего из парижских мостов, Изабель и Гриффон почувствовали знакомое покалывание. Сработали чары. С помощью хозяина дома они переместились из этого мира, но попали не в Иной, а в зыбкий промежуточный мирок. Они находились под Новым мостом, и в то же время их там не было, и любой, кто оказался бы здесь в эту минуту, с ними бы не встретился. С другой стороны, он услышал бы их голоса — как шепот, — или увидел бы силуэты — как тени, — и, скорее всего, не стал бы тут задерживаться. Как бы то ни было, он не увидел бы старой деревянной двери, обитой железом, через которую вошла наша троица.
И тут же исчезнувшей.
Тролли — троглодиты. Ничто им так не нравится, как сидеть дома, когда над головами тонны и тонны земли и камня. Простой крыши для них недостаточно, а безбрежность неба вскорости рождает в них беспокойство. Отсюда и явственное облегчение, охватившее Пон-Нёфа, когда он возвратился внутрь своего — порядком захламленного — обиталища.
— Прошу извинить за беспорядок, — сказал он, освобождая своих гостей от пальто и шляп. — Я всегда вел холостяцкую жизнь.
Слегка смутившись, Изабель и Гриффон вежливо улыбнулись.
Ибо слово «беспорядок» не годилось для описания множества необычайного барахла, загромождавшего помещение до такой степени, что невозможно было угадать его размеры. То же самое относилось и к следующим комнатам, где были навалены всевозможные предметы всяческого рода, всяческого происхождения и эпохи — или почти что всяческого. Сколько потребовалось бы торговцев подержанными вещами, сколько терпеливых антикваров, чтобы разобрать сокровища — безделушки или произведения искусства, — которые Пон-Нёф копил и бережно хранил с момента открытия своего подопечного моста?
Впору было голове кругом пойти.
— Три века, — пояснил тролль.
Поскольку, хотя первый камень закладывался в июне 1578 года при знакомых нам печальных обстоятельствах, Пон-Нёф был завершен и открыт только в 1604 году Генрихом IV.
— Три века — это вам не пустяк, — грустно добавил Пон-Нёф, входя в освещенный фонарями коридор. — Это кое-чего да заслуживает, верно?