Тропа ночи полностью

– О чем вы тут секретничаете? – спросила из дверей Сабрина.

– О том, какой Тео классный, – хором ответили Харви и Роз.

Сабрина обняла Тео за плечи, потом заколдовала шторы, и ее чары изящно сплелись с его шитьем. В дверь заглянула Сабринина тетя Хильда, спросила, чем они тут занимаются.

– Амбар строим, – отозвалась Сабрина, не выпуская Тео.

Тео сделал все, что хотел, и обнаружил, что больше никому ничего не надо доказывать. Вокруг него были друзья, они болтали и смеялись, такие знакомые, такие любимые, и никто из них не втискивается ни в какие рамки.

Может быть, когда-нибудь появится кто-то незнакомый, новый, необычайно красивый, и с первого взгляда проникнется симпатией к Тео, как Ник к Сабрине. Тео будет ждать, сколько понадобится. Сейчас, в эту минуту, он любил свою жизнь, любил за то, что она настоящая. И хотел, чтобы так было всегда.

Тео был готов любить своих друзей до гробовой доски, вот только… ему не хотелось ложиться в гроб. Хотелось жить в лучах света.

Он не хотел спускаться в ад.

В золотой вечерний час, когда последние лучи заходящего солнца окутывали теплыми красками яркие фасады домов, Эмброуз Спеллман не спеша прогуливался по Рю-Кремье. Гулять по этой узкой мощеной улочке – все равно что танцевать на ниточке разноцветных стеклянных бусин, когда солнечный свет напитывает бусинки сиянием, превращая стекло в рубин, изумруд, топаз, розовый жемчуг.

Над входом в один из домов красовалась вывеска в виде кота, гоняющего птичек, и это напомнило Эмброузу львицу на охоте. Он покосился через плечо на Пруденс – она щеголяла в черном платье а-ля Одри Хепберн, в ушах покачивались изящные серьги в виде гильотинок.

– Trompe l’oeil, – сказал он ей. – Это означает «Обман для глаз». Рисунок, в котором за счет необычной перспективы создается иллюзия реальности. Кажется, что кот вот-вот прыгнет.

Пруденс что-то прошептала вполголоса. На миг Эмброузу почудилось, что она восхищается картиной.

Но потом художественно-иллюзорный кот прыгнул и в один присест слопал порхавшую птичку. От нее остались только брызги красной краски на кошачьих усах.

Пруденс размеренно шагала по улице. У Эмброуза зародилось ощущение, что она на него злится.

– Пруденс, разреши кое-что прояснить насчет нашей последней ночи во Флоренции.

Ведьма поправила черные кружевные перчатки и не удостоила его даже взглядом.

– У меня тоже есть что сказать о той ночи, – заявила она с полнейшим хладнокровием. Пруденс уже успела напустить на себя вид коренной парижанки, словно неотразимая красота автоматически давала ей гражданство. – Спасибо.

В ее тоне не слышалось особой благодарности.

– Э… гм, обращайтесь. – Эмброуз адресовал озадаченный взгляд фонарному столбу. – За что?

– Будучи истинной дочерью Церкви ночи, я люблю предаваться темным плотским утехам, сводить мужчин с ума, видеть, как они умирают от желания поймать хоть один взгляд моих ослепительных глаз, и все такое. – Пруденс помахала затянутой в перчатку рукой. – Ну, сам знаешь, как обычно.

– Я знаю, как бывает обычно, – сказал Эмброуз, – и благодарю всех мелких бесенят преисподней за темные плотские утехи.

– Время еще не пришло. – Пруденс решительно поставила крест на плотских утехах. – Что за дурацкий стишок ты мне читал?

Эмброуз просиял:

– Хочешь послушать еще раз?

– Не хочу, – отрезала Пруденс. – «Легче львицу убедить – поделись добычей». Меня ничто не убедит. Я телом и душой отдалась делу отмщения.

– Будет ли неуместным сказать, что это очень разжигает?

Раздраженный вздох Пруденс улетел куда-то в сторону Версаля.

– Не хочу, чтобы меня отвлекала какая-то ерунда, не относящаяся к делу. Можешь сколько угодно болтать романтические глупости, меня не проймешь. Честно говоря, с учетом твоей мрачной семейной истории я вообще опасаюсь, что ты мог в меня втюриться. А это было бы крайне неуместно и несвоевременно.

Она покачала головой с видом брезгливой дамы, у которой руки чешутся зажать нос, но воспитание не позволяет открыто выказать неприязнь.

– Вот уж ни за что бы, – прошептал Эмброуз.

Некоторые улицы были удручающе длинными. Но потом он напомнил себе, что сама мысль о более мягких чувствах непривычна для Пруденс. Но как-никак они приехали в Город света. Возможно, Париж откроет ей глаза на новые возможности.

«Марш д’Аллер» означало «Другой рынок», где волшебные прилавки стояли бок о бок с торговыми точками людей. Этот рынок, окутанный иллюзией, вплетался в прочую людскую торговлю, как алая шелковая нить в полотнище белой шерсти. Среди банальных помидоров и картошки поблескивали на золотых блюдах ало-жемчужные гоблинские яблоки. Мимо француженки с плетеной соломенной сумкой проскользнула тень с длинным крысиным хвостом. Неосторожный человек мог случайно наткнуться на эти товары и приобрести, например, танцующие ботинки, а потом отплясывать в них добрую тысячу лет.