Он снова прыгнул, едва закончив фразу, выбросив клинок вперед и рассчитывая проткнуть Дэйвнэ насквозь. Уже чувствуя, как разгорается над головой Исток Силы, Дэйвнэ мягко откачнулся, мгновенно собрал Силу в руках и двумя голыми ладонями оттолкнул, увел блеснувшее лезвие в сторону.
— Ого, — опять пролетевший мимо воин осклабился. — Да ты почти мастер! Только я все равно сильнее, — он резко и широко, в полуприседе, ударил по ногам на уровне бедер. Однако палаш только свистнул, рассекая пустоту: Дэйвнэ подпрыгнул, поджав ноги, потом коснулся кончиками пальцев ног земли и снова взлетел в воздух, заваливаясь на спину, ударил обеими ногами в голову противника и, оттолкнувшись от него, как от дерева, перекувырнулся в воздухе и мягко опустился на ноги шагах в пяти.
Безумный разбойник упал на спину, не выпустив из рук оружия, тотчас приподнялся, но почему-то не встал, а остался сидеть. Из носа и разбитого рта текла кровь.
Дэйвнэ стоял, ожидая, хотя сейчас он вполне мог бы добить противника.
— Мне знаком твой стиль, парень, — проговорил тот. Безумная усмешка исчезла с его лица, и даже глаза, казалось, перестали косить, — теперь он более напоминал человека глубоко озадаченного, нежели сумасшедшего. — А ну-ка давай еще!
Дэйвнэ пожал плечами; мужчина вдруг отбросил палаш и снова прыгнул на него. На сей раз Дэйвнэ не удалось уйти; они упали на землю, обхватив друг друга, покатились по сочащейся болотной водой земле. Хватка у разбойника была почти медвежья; дважды Дэйвнэ почти удалось вырваться, чтобы вернуться к обычному бою, в котором только и были у него шансы победить, — но именно «почти». Воин, с которым он боролся, был подготовлен ничуть не хуже его самого, а весил вдвое больше. И Дэйвнэ в конце концов оказался лежащим носом к земле, с заломленными за спину руками и с разбойником, сидящим на нем верхом. Он подумал было о магии, но тут его неожиданно освободили.
Дэйвнэ поднялся на ноги, стер грязь с лица. Его победитель стоял рядом и почему-то радостно смеялся.
— Ну? — спросил Дэйвнэ, нахмурившись.
Мужчина оборвал смех, глянул серьезно и совсем уже осмысленно.
— Тебя учили драться друиды клана МакБайшкнэ, парень. Но еще четырнадцать зим назад этот клан вырезали сыны Морны. Кто ты такой?
Дэйвнэ пожал плечами: ему было все равно.
— Я — Дэйвнэ сын Кумала, последнего Вождя сынов Байшкнэ.
Воин напротив него замер, сначала растерянно, а потом все быстрее ощупывая мальчика глазами, — Дэйвнэ почти физически чувствовал его взгляд.
— Я.… — голос воина предательски дрогнул. — Я — Фиакул МакКон, друг Кумала, последний воин клана Байшкнэ. То есть… уже не последний.
Торжественно и степенно он опустился на одно колено, преклонил голову.
— Приветствую тебя, мой Вождь!
Шел дождь. Звук его был сер, как были серы стены убогой избушки, как были серы запахи старых, плохо выделанных шкур. Как душа у Дэйвнэ.
— Мясо почти готово, мой Вождь, — сказал мужчина, тыкая ножом подвешенную над огнем тушку молочного еще лесного подсвинка.
— Я же просил: не называй меня Вождем, Фиакул. Нет больше рода Байшкнэ, нет и Вождя.
Мужчина взревел, обнажая крупные желтые зубы; с размаху ударил кулаком в стену, — избушка дрогнула.
— Ты, маленькое дерьмо! Клан жив, пока есть хотя бы один мужчина, пока есть кому поднять копье и сказать: «Я — Вождь!» Ты видел, как умирают настоящие люди? Все мои братья, все мои друзья — и твой отец среди них! — умерли, чтобы ты жил, чтобы жил клан Байшкнэ. И ты думаешь, я теперь позволю тебе пускать сопли, да еще буду поглаживать тебя по головке?
— Я видел… как умирают люди, — прошептал Дэйвнэ.
Фиакул вдруг расслабился, опустил, разжав кулаки, руки. Шагнул к Дэйвнэ.
— Тебе досталось, да, парень? — голос его нельзя было назвать ласковым, как не бывает ласковым рык медведя, но Дэйвнэ почувствовал в нем искреннее сочувствие и.… понимание.
Дэйвнэ промолчал.
— Знаешь, когда я был маленьким, — продолжил Фиакул, — твой отец однажды разбил мне нос. Я пришел домой и плакал, и жаловался маме, что мне больно. Тогда мама сказала мне: «Фиа, никогда не думай о себе, — от этого бывает горе, и тоска, и зло. Думай о других, Фиа, ибо от этого бывает любовь, и радость, и благо. Думай о других, Фиа, и тогда даже слезы твои будут светлы». Мама заговорила какую-то травку, чтобы приложить ее к носу и унять боль. Мне показалось тогда, что она чего-то ждет от меня, и я взял эту травку и убежал к Кумалу. Твой отец тоже плакал, — я выбил ему два молочных зуба. Я отдал ему эту травку, Дэйвнэ, потому что подумал о нем, подумал, что ему, наверное, еще больнее, чем мне. А он не взял ее, потому что подумал обо мне… Та травка так и осталась лежать на лавке, Дэйвнэ. А у меня появился друг, и никто никогда не был мне ближе и дороже, чем твой отец.
