В омертвевшие от ужаса при мысли о предстоящей казни глаза Кеслы глядел владыка Тулузского царства без малейшего сострадания. Она предала его. Предала самым позорным и отвратительным способом, не достойным последней твари, пресмыкающейся по камням, ибо нет большей гнуси, чем попытка выдать натасканного невесть где ублюдка за сына собственного мужа, за его плоть и кровь, за его биологическое бессмертие! Похоть, пожирающая тело, страстные вздохи в чужих руках, покрываемых частыми исступленными поцелуями – все это, разумеется, мерзко, но блекло перед содеянным ею. По плану этой змеи королем вестготов и ставленником Рима на землям Тулузы, равно как Таррагонской и Карфагенской Испании должен был стать жалкий отпрыск одного из вандальских отбросов, в чьих жилах мерзкой грязи течет более, нежели крови!
Теодорих не ждал ни мольбы, ни слез, ни оправданий. Он знал – дочь старого, вечно брюзжащего Люция не позволит себе того из ложной, привитой ей ее проигравшим в кости жизнь отцом, гордости, которую сам Теодорих когда-то безмерно ценил, но теперь скорее готов был именовать элементарной тупостью.
Дикий, животный ужас в глазах Кеслы доставлял ему настоящее наслаждении, сравнимое, пожалуй, с тем, что он когда-то испытывал в ее объятиях. Жаль, что ему не забыть их, не выбросить вон из памяти, как отломленный наконечник стрелы в ближайшие кусты, не изгнать из своих снов, которые, несомненно, с предательской настойчивостью станут пронзать его мозг во время ночного отдыха… Кесла, распластанная сейчас у его ног в ожидании расправы, была и останется единственной слабостью Теодориха Второго, не смотря ни на что. Слабостью похороненной…
Но это все сантименты. Пора завершать начатое. И король сделал знак стоящему чуть поодаль Мерсаллу. Что касается его самого, то он предпочел бы просто снести ее мерзкую голову мечом и дать изгрызть еще не поддавшееся тлению тело собакам, но Мерсалл был против столь гуманной казни и, по заключенному еще тогда, во дворе растерзанной крепости, договору, Теодорих не мог запретить главному жрецу племени сотворить над обреченной собственный обряд, о содержании которого король вестготов осведомиться не удосужился.
Мерсалл, подобрав полы довольно потрепанной в пути мантии, с торжественным, а, скорее, торжествующим видом приблизился к Кесле, чья доступность и беззащитность в этот, решающий ее посмертную судьбу момент, заставила отвернуться даже прожженных в боях и закаленных в закулисных баталиях воинов, которые, каждый под своим предлогом, старались отойти в сторону или повернуть лица к последним лучам уходящего на сегодня солнца, то ли прося милости Одина, то ли…
Склонившись над женою своего короля, жрец принялся шептать нечто нечленораздельное, но по лицу находившегося рядом Теодориха было заметно – ужасающее. Добрых три-четыре минуты длилось не сулящее ничего доброго заклинание, но когда, подняв голос, Мерсалл произносил его концовку, даже находящиеся по близости воины смогли различить приговор: две смерти снести тебе, исчадие ада, дабы искупить вину свою и воссоединиться с беснующимся под черно-серым камнем!
После чего Мерсалл, сделавший свое дело, отступил, предоставив воинам, по указанию короля, окончить начатое.
Кесла, предавшая великого Теодориха жена, была возложена дюженой крепких рук на заранее приготовленную кучу хвороста и факел, вдруг возгоревший в руке Мерсалла по воле Одина, возжег сухое дерево, превратив его в красно-синего безумца, поглотившего преданную ему беспомощную жертву.
Неожиданно обрушившийся на бренную землю ливень, которому, должно быть, содеянное по каким-то причинам пришлось не по душе, за несколько долгих, мучительных для солдат минут погасил огонь, заставив трескуче-мерцающее пламя шипеть, сопротивляться и, наконец, прерываясь, погаснуть, явив на вершине полусгоревшего деревянного холма отвращающее зрелище обезображенного трупа, с жутким оскалом коричневых от гари зубов взирающего, казалось, на своих палачей. Зарычав от гнева и омерзения, приказал Теодорих закопать полуобугленное тело, дабы ни следа горя не осталось ни на земле, ни в душе его..
Однако, прежде чем первая горсть земли коснулась обезображенного куска пахнущего гарью мяса, король вестготов, ядовито ухмыляясь, швырнул, словно избавляясь от заразы, на труп бывшей жены золотой медальон с высеченными на нем королевскими регалиями, еще совсем недавно принадлежавший Агривульфу, сопроводив свой поступок словами: "Не быть вам вместе, пока Ты каким-либо образом не передашь Ему сей артефакт! Попытайте счастья, проклятые изменники!". Дикий хохот главы западных готов прокатился по округе, цепляясь за каждый куст и скользким ужем забираясь в каждую расщелину…
Однако ушам мертвой женщины сия магическая загадка была уже, увы, недоступна.
