В нее были влюблены все мои школьные приятели, специально приходившие к нам в дом, чтобы случайно, где-нибудь в коридоре, столкнуться с ней и, если повезет, нечаянно дотронуться локтем или тыльной стороной ладони хотя бы до подола ее всегда благоухающего свежестью платья. Помню, как мне это льстило и как я был горд, имея возможность прикасаться к ней в любую минуту. Она всецело принадлежала мне и я в детской наивности верил, что так будет всегда. Всегда! При всем этом ни разу не пришла мне в голову мысль просто поговорить с ней по душам, расспросить ее о чем-нибудь или выведать ее девичьи тайны, которые я стал бы хранить вечно… Правда, одну из них она мне однажды поверила сама, но воспоминания об этом я безжалостно изгнал из своего сердца – слишком болезненны они были.
Я не сделал ничего хорошего ни для моей сестры, ни ради наших с ней отношений. Ни разу. Я предпочитал довольствоваться тем, что она у меня есть. Я был эгоистичен и скуп на ласку, как все дети, и не давал себе труда задуматься о чувствах, которые, может быть, ее переполняли. Она просто всегда была рядом, однако душа ее оставалась для меня тайной. Я не позволил бы никому отнять ее у меня, но не знал, хотела ли она этой моей детской самоотверженности. Теперь же, когда она вот уже много лет в могиле, я испытывал нечто подобное, что и Грета. Я в отчаянии гнал от себя эти давящие мысли, но они снова и снова поднимались из глубин сознания, словно укоряя меня за прошлые упущения. Наверное, эту беспощадную грызущую бестию, обитающую где-то за грудиной и несказанно утомляющую мозг своим беспрестанным чавканьем, и называют совестью. А, может быть, и нет…
Возможно, она.- совесть – не более чем одно из учительско-школьных понятий, призванное лишь обмануть несчастных маленьких дурачков, сидящих за партами? Лишь навязать им собственные искореженные, как корни векового дуба, представления? Может быть, совесть – только лишь навязанный нам современными законами миф и, как сказал один из почитаемых мною поэтов – "Божий Суд еще верховнее земного?"
Я рассказал обо все этом Грете. Никогда и никому до этого я не раскрывал душу касательно этих переживаний. Отчасти потому, что не считал кого-то способным понять их, отчасти по причине неоформленности моего собственного понимания. А сейчас я вдруг, неожиданно для самого себя, выплеснул малознакомому человеку всю подноготную моего засевшего глубоко внутри раскаяния, будучи почему-то уверенным, что нашел родственную мне душу.
В повести своей я упомянул и о терзающих меня сновидениях, упомянул просто так, промежду прочим, но реакция девушки была, с моей точки зрения, абсолютно неадекватной – она вдруг выпрямилась, напряглась и стиснула мою руку с такой отчаянной силой, которой я не мог в ней и подозревать. Удивленный, я, тем не менее, продолжал свой рассказ, ибо мне хотелось говорить и говорить, говорить бесконечно и именно с ней, то ли от дефицита собеседников в последнее время, а, быть может, потому, что до сих пор не находилось желающих выслушать меня по-настоящему…
Закончив, я скосил глаза на мою спутницу, страшась увидеть усмешку на ее тонких, привыкших к иронии, губах, что могло бы, учитывая мое теперешнее психическое состояние, отвратить меня от нее навеки. Но мои страхи были напрасны – ее лицо выражало печаль, искреннюю и глубокую. То была сестра тоски и соседка грусти, не требующая подкрепления никакими словами.
Снова пошел дождь, уже настолько привычный, что лишь с трудом вспоминалось, как выглядят рассвет и закат и как искрится река в лучах полуденного солнца.
Я раскрыл зонт, который, по счастью, был достаточно большим, чтобы защитить от холодных капель нас обоих, и Грете не пришлось вновь натягивать на голову капюшон плаща, лишая меня тем самым возможности наслаждаться исходившим от ее волос теплым запахом чистоты. Мы тихонько переговаривались, не касаясь более больных тем, и радовались близости друг друга. Что до меня, то я не переставал удивляться шалостям судьбы, негаданно подарившей мне эти минуты, и благодарить ее за них.
И без того темный день стал предательски клониться к вечеру. Темнота быстро сгущалась, и окружающие предметы бесследно исчезали в разраставшихся из-под деревьев черных пропастях. Близилось время прощаться, чего мне ужасно не хотелось и Грете, как мне приятно было надеяться, тоже. Оставаясь, к моему стыду, верным своим предрассудкам, я не решился довести ее до самого дома, по привычке опасаясь злых языков, и мы, условившись встретиться назавтра, расстались у бара, куда я и направил свои стопы под укоризненно-беспомощное покачивание головой смотрящей мне вслед бывшей спутницы.
Среди ночи я вдруг проснулся. Нет, на сей раз не от кошмара. Определенно меня разбудил какой-то звук. Какой именно, я спросонья не помнил, но в том, что я что-то слышал, не было никаких сомнений.
