Тоже мне, сказочник… Русалка, в силу наличия рыбьего хвоста, натурально не могла бы развлекаться прогулками по нашему с Кристианой саду, надзор за которым в ее полномочия, полагаю, не входил.
Я по привычке паясничал и балагурил, доказывая самому себе, как легко и безболезненно я воспринимаю разворачивающиеся вокруг меня любые невероятные события, пусть даже и с явно дьявольским душком. Если именно этого так страшились аборигены, то их ужас перед этим домом был крайне преувеличен. По моему мнению, пара-тройка бессонных ночей вкупе с созерцанием столь прелестных персонажей не должны были вызывать подобные неадекватные реакции взрослых людей, не обремененных теперь уже нежной наивностью детства. Истории, подходящие для вразумления и подчинения собственной воле до поры неразумных, грезивших волшебными сказками, отпрысков, были совершенно непригодны для суеверного закулисного перешептывания их родителей, которое, тем не менее, настойчиво практиковалось в этой сошедшей с ума деревне.
Я попытался уснуть, не решаясь все же до рассвета инспектировать помещения дома. Что бы там ни происходило и кто бы ни резвился внизу по ночам, меня это не касается и интересовать не должно. В познании эфирной и астральной составляющих вселенной я силен не был, а посему не стоило совать нос в мясорубку. Я жив и здоров, моя память пополняется новыми впечатлениями, которых я так жаждал, планируя покинуть город, и мой интерес к жизни вновь поднимает голову. Чего же мне еще надо? Понимание границы между дозволенным и запретным мне успешно привили еще за школьной партой и сейчас я намеревался этими знаниями воспольваться, оставаясь благоразумным.
Снова утро. Снова солнце и снова опротивевшие сомнения. И снова я, как нестабильный истерик, готов был все списать на сновидения, в худшем случае на мимолетные гипнагогические галлюцинации, возникающие на границе сна и бодрствования. Хотя ни одна деталь ночных происшествий не стерлась из моей памяти, безвозвратно проглоченная крепким сном, я снова и снова спрашивал себя, могло ли случившееся быть реальностью и пытался припомнить статистику сумасшествий, дебютировавших схожими с моими симптомами.
Нужно ли говорить, что осмотренная мною дверь в чердачное помещение не претерпела со времени предыдущего осмотра абсолютно никакой метаморфозы и по-прежнему производила впечатление намертво прикипевшей к своей раме? Замочная скважина была едва различима и вероятность того, что где-то существовал еще подходящий к ней ключ, была ничтожно малой.
Направляясь в библиотеку, что находилась в самом низу, неподалеку от комнаты с закрытым желтыми портьерами входом, где я, в день моего приезда, обнаружил записку хозяйки дома, я мимоходом заглянул на второй этаж, где пробыл ровно столько, чтобы убедиться в отсутствии каких-либо изменений, после чего продолжил свой путь.
Выбрав одну из книг – на сей раз это оказался "Sterbender Cato" авторства J.Ch. Gottsched – я неспеша вновь поднялся наверх, уже по пути с интересом перелистывая желтые, испещренные готическим шрифтом, страницы, обещавшие доставить мне в ближайшие несколько дней чистейшее удовольствие.
Отворяя дверь в мою комнату, я вдруг заметил на пыльном полу что-то, тускло блеснувшее. Нагнувшись, я поднял тонкой работы английскую булавку, исполненную из белого золота, что я определил сразу, ибо, в отличие от ботаники-энтомологии, в науках, обещавших денежный приток, я разбирался неплохо. Почтенный возраст вещицы также не вызывал сомнений – продолжительное время лишенный чистки металл успел настолько потускнеть, что использовать булавку в таком виде иначе как в качестве музейного экспоната было бы просто неловко. Сказать по правде, я вообще не очень-то понимаю, для чего нужны английские булавки. В моем представлении (подозреваю, несколько поверхностном) сей инструмент можно применять исключительно для вправления резинки в трусы, но, согласитесь, изготавливать его для этой цели из золота как-то несерьезно. Хотя, если вспомнить бриллиантовые блохоловки французских аристократок, то можно предполагать, что и рубиновые палочки для чистки ушей, равно как палладиевые противозачаточные спирали нашли бы горячий отклик в сердцах модниц.
Насчет трусов и резинок… Вряд ли человек, обронивший булавку под дверью моей комнаты приходил сюда для того, чтобы в тишине и покое посвятить себя этому нехитрому занятию, а это значит, что древняя застежка германцев могла применяться и для других целей, кроме вышеозначенной. В моей же ситуации это лишь доказывало, что шаги и шорохи у моей двери не были галлюцинацией, что меня отчасти успокоило.
Покрутив в руках булавку, я и ее добавил в мою экзотическую коллекцию, помещавшуяся в резной шкатулке на дне саквояжа, сомневаясь, что ее законный владелец когда-либо предъявит мне свои права на пропажу.
