Климаков решил встретиться с местным врачом в присутствии руководства отряда, и Наташа привела вскоре мужчину с бледным одухотворенным лицом. В одной руке он нес баул, в другой большую корзину, с какими обычно ходят на базар. В корзине были медикаменты, а в бауле хирургические инструменты.
— Хирург Гайкал из Ружомберка, — отрекомендовался врач.
— Хирург! — воскликнул Климаков и всплеснул руками. — Да где же вы были вчера! Я тут без вас, можно сказать, как щенок барахтался в незнакомой стихии.
— Почему щтенок? — удивился Гайкал. — Щтенок то е маленьки песик?
— Да, да, только у нас это говорится не в прямом смысле.
Так знакомство этих двух врачей началось с изучения родного языка каждого из них, вернее, нахождения того среднего диалекта, на котором первые дни приходилось русским объясняться со словаками.
Больше всего на свете Илана Кишидаева любила бродить по горам. Но в этом году ей не до прогулок, потому что не стало матери.
Окоченевшую нашли ее под святым копечеком[1] в дождливую осеннюю ночь, где она молилась за старшего сына, угнанного на фронт. А через три дня мать скончалась от крупозного воспаления легких.
Иланка не находила покоя, корила себя, что не уберегла самого дорогого на свете человека. В таком отчаянном самобичевании на молитве и застал ее Иржи, парень из лесничества, с которым она встречалась с зимы. Войдя в дом и увидев девушку коленопреклоненной, Иржи громко, бесцеремонно сказал:
— Иланка, брось ты это пустое дело! Идем в горы. Такой день, а ты на коленях ползаешь!
Хотелось отругать его за кощунство. Но уж очень понравилось Иланке предложение о прогулке. Собралась она быстро. Взяла свою валашку, легонькую, наполовину меньше, чем у Иржи. У него не просто посошок, а настоящий боевой топорик. Ну да мужчине такая валашка под стать. Иржи был в легком спортивном костюме, со щупленьким рюкзаком за плечами. Иланка тоже оделась в спортивный костюм.
Именно о дальней, утомительной прогулке мечтала она в этот день. Хотелось все горечи, все переживания оставить далеко позади. Но ей даже не думалось, что Иржи уведет в такую непривычную даль.
Здесь, за высоким крутым перевалом, среди редких развесистых буков тихо. Совершенно тихо. И никаких признаков войны. Даже небо не тревожат тяжело ревущие самолеты. А может, ее уже и нет, этой проклятой войны?
Взмахом валашки Иржи показал место отдыха, черную скалу на зеленой вершине горы.
«Неужели это камень Яношика? — удивилась Иланка, рассматривая огромную скалу, из которой ветер, этот неугомонный ваятель, высек неповторимое подобие древнего сказочного замка.
С этой стороны Иланка никогда не видела камня Яношика, и скала, о которой с детства слышала множество легенд и поверий, показалась девушке особенно интересной. Выходит, они прошли километров двадцать, после того как обогнули перевал и поднялись на него с северной стороны.
В ста метрах от знаменитой скалы Иржи остановился в ожидании. Иланка ускорила шаг и наконец подошла к одинокой мрачной скале. Постояла, прислушиваясь, потом робко, словно боялась, что кто-то запретит ей говорить, сказала:
— Какая тишь. Дай я разбужу ее.
Иржи понял, чего она хочет. Достал пистолет. Указал цель — верхушку невысокого острого камня. Он думал, что девушка, как всегда, выстрелит один раз и успокоится. А Иланка раз за разом выпустила пять патронов и словно стесала макушку камня. Иржи понравилось, как она стреляла, но он поморщился оттого, что оставила в пистолете только один патрон.
— Давай поселимся здесь и переждем войну, — продолжала Иланка.
— И чего ты так боишься войны? — недоуменно развел руками Иржи.
— За тебя боюсь, Иржи. Только за тебя.
— Я ж не на фронте.
— Для тебя самое худшее будет потом… После войны таких, как ты, будут вешать.
— Чудачка ты, Ила! Разве можно перевешать всех, кто сейчас служит?
— Дело не в службе. Зачем пошел в гардисты? Все говорят, что гардисты и фашисты одно и тоже.
— Ну и сказала! Всю прогулку испортила! — сердито проворчал Иржи и, не зовя ее за собой, пошел вниз, к ручью.
Илана уж пожалела, что опять заговорила на эту щепетильную тему. Боялась даже, что Иржи теперь надуется и не станет разговаривать. Впрочем она знала, как это исправить: пойдет к его матери и скажет, что хочет сделать из него человека. Пусть он уйдет из глинковской гарды… Он, конечно, никого не послушает. Но важно создать видимость заботы о их будущем и выиграть время… Ведь все его ухаживания Иланка терпит только потому, что он оберегает ее от Германии. Вот уже два набора она пересидела под крылышком жениха-гардиста. От нее даже подруги отвернулись. Не легко было ей слушать проклятия девушек, увозимых в Германию. Но она должна все вытерпеть и дождаться возвращения своего Лацо, который, уходя неизвестно куда, только и сказал: «Иду бороться с фашистами. Вернусь, когда сметем этих извергов с лица земли. Если любишь, жди!»
Вот она и ждет, и терпит все невзгоды.
