На это лосевод Привалов (а моряк, заметим себе, трепаться не любит) отвечал бы скептику так: «Мы лося привораживаем лаской. Любовью. А на любовь, говорят, приходит все. Все-все приходит на чистую да горячую любовь. Мы с товарищем Михеевым за то, чтобы к лосю относиться, как к другу. Это понятно? Как к другу! Пусть он позже других животных пришел к человеку, не он в этом виновен. Мы, люди. Это наш новый друг. А что касается привязанности лося к лесу, то мы не отнимаем у лося его лес: гуляй себе на все четыре стороны. Наш лось домашний, но он свободный. Это он ценит. Это ему нравится…»
А Малыш между тем с ременной уздечкой на горбатой морде доверчиво шагал за Приваловым, на крутых лосиных боках покачивались два мешка картошки.
У фермы им повстречался Михеев.
— Ого! Наш Малыш делает успехи. Несомненные успехи! — Михеев от волнения снял кепчонку. — Гляди, Привалов, скоро и поедем. На лесовике, а?
— Стараемся, — скромно отвечал боцман.
И настал этот день, «день дерзости невероятной», как после сказал о нем сам Привалов. Принес он на лосеферму седлецо легкое, байковую попонку, а точнее сказать — старое одеяльце своей младшей внучки Любаши, поразговаривал с Малышом, обласкал и приладил седлецо лосю на спину, подпоясал подпругой могучий корпус лесовика, закинул поводья на шею, стремена поправил, чтобы шлеи-спуски лежали плашмя, а не становились на ребро, и приготовился сесть в седло.
Ездил Привалов мальчонкой на конях без всякого седла или на старом ватном пиджаке, перепоясанном чересседельником, но давно-давно это было, и все ощущения верховой езды забылись. Море погасило.
Лось — здоровяк, иного коня повыше, да и годы не дозволяли Привалову поставить левую ногу в стремя, придержаться на мгновение левой рукой за луку и молодчиком-соколиком взлететь в седло, гикнуть, дернуть поводья и с ходу пустить своего рысака в галоп.
Рысак… Да от этого рысака ожидай всякого: взовьется свечой, скинет седока и отмашисто лягнет задней ногой — получай, наглец, за свое надругательство над вековой лосиной гордостью… Шишкой не отделаешься, нет, рёбра может знатно-памятно пересчитать. Или понесет. И будет нести тебя до тех пор, пока не свергнет с себя. Попробуй, останови, когда лосиная ременная уздечка и без удил, и без трензелей и никаких, разумеется, шпор на старых флотских ботинках.
Привалов избрал древний, проверенный еще в детстве способ забирания на коня; этот способ хорош тем, что надежен; подведи коня к высокой точке опоры и преспокойно залазь — с завалинки, с телеги, с пожарной бочки, с крыльца. На лосеферме — не в деревне: большого выбора не было, и боцман, опять же обласкав лося, подвел его к смолистому сосновому пню, залез на пень, прощальным взором окинул сперва родную лосеферму с березовым и осиновым леском, потом картофельное поле и крыши родной деревни и — была не была — залез в седло, но так неловко, что черная форменная фуражка с «крабом» свалилась. Успел подумать: «Дурная примета». Но отступать уже было поздно.
Лось качнулся, удивленно переступил с ноги на ногу и, когда дядя Костя чмокнул и задорно огласил: «Ло! Вперед, Малыш!» — рысак не шевельнулся с места, а повернул голову с озабоченным взглядом: дескать, ничего не понимаю — зачем моему другу взбрело в голову забраться на мою спину, так высоко? Что он там, спрашивается, не видал? И как я решусь теперь сделать хоть шаг вперед, чтобы не уронить его.
Все эти лосиные справедливые сомнения, разумеется, остались без ответа. Боцман похлопал ладонью по спине Малыша, дернул за поводья. Не помогло. Потянул поводьями — то же самое.
— Слезай, моряк, со своего корабля на сушу. Приехали, — сам себе сказал лосевод и засмеялся. И слез, что же прикажете делать? Погладил лосиную голову, приговаривая: «Чего, Малыш, растерялся?»
Привалов провел лося по кругу под уздцы и вернул на исходный рубеж, к сосновому пню. Поправил фуражку, сел в седло, тронул поводья. Лось сделал несколько шагов, боязливо угибаясь.
— Славно, Малыш! — вскричал обрадованный боцман и, забывшись, на каком он рысаке, двинул жесткими каблуками под лосиные бока. Лось вздрогнул от неожиданности и рысью понесся в лес, выбирая места погуще, так что Привалов еле удержался в седле. Ветки хлестали наездника по лицу, царапали бока — пришлось прижаться к лосиной холке. А Малыш нес и нес Привалова во всю лосиную прыть, пока не врезался в еловую густель, — боцмана сорвало с седла.
Лось не ушел далеко. Разгоряченный бегом, шумно дышащий, он вернулся к своему другу и глядел на него, поверженного, словно спрашивал: «Мы с тобой давно знаем друг друга и доверяем друг другу. Зачем же тебе понадобилась такая ненужная и опасная игра?»
— Ух ты-ы! — поднялся Привалов, поглаживая бока и колени. Темные глаза его светились радостью. — Ух ты-ы! Здорово! Начало положено! Молодец, дружок!.. Теперь мы с тобой, Малыш, выйдем за изгородь и попробуем пробежаться-проехаться по дороге — раз, по луговине — два. Не возражаешь? Только остынь. Угощайся вот хлебцем…
На втором испытании присутствовал Михеев.
