Введите сюда краткую аннотацию
Я знаю, что она идет сзади. Не по тропинке, которая петляет меж островками желтой куриной слепоты, а вдоль ржаного поля, пронизанного синим мерцанием. Это качаются на ветру васильки. Их много во ржи, не у кромки поля, а там, дальше, где гуляют зеленые заколосившиеся волны.
Когда я оглядываюсь, она нагибается и рвет васильки. И вид у нее такой, будто она случайно забрела за цветами. Раньше васильков вдоль ржаного поля было гораздо больше. Теперь стало мало. Она их все скоро сорвет. Папа как-то сказал, что председатель должен вынести благодарность за то, что она уничтожает сорняки. Она ответила, что без васильков и поле не поле. Что угодно можно называть сорняками, только не васильки.
У нас в квартире в вазах, в стаканах, даже в пузатой бутылке из-под болгарского вина стоят васильки. Это ее любимые цветы.
Солнце светит нам в спину и скоро сядет за лесом. Оно большое, красное и совсем не жаркое. Не то что днем. Когда солнце сядет за лесом, начнут петь соловьи. Здесь много соловьев. Те соловьи, которые поют хорошо, живут в роще, а которые похуже — в зарослях ольшаника.
Папа в шутку сказал, что в роще, мол, живут «заслуженные артисты», а в ольшанике — рядовые.
Сегодня солнце очень долго не садится. Один из «заслуженных» попробовал голос и защелкал, засвистел. Не хватило у него терпения дождаться заката. Остальные пока помалкивали.
Она выпрямилась, опустила руки с синими васильками и, глядя прямо перед собой, стала слушать. Она могла слушать соловья до утра. Вот так, наклонив голову и не двигаясь.
Когда соловей умолкает, она снова продолжает путь.
Она — это моя мама. Я на нее сердит, поэтому и называю «она». Я иду на аэродром — встречать отца. Каждый раз, уезжая, он просит маму, чтобы она его не встречала. От нашего дома до аэродрома шесть километров. И потом, случается, полет затягивается. И маме приходится ждать. И у нее иногда бывает такое несчастное лицо, что однажды командир части сказал отцу, что при виде мамы он почему-то чувствует себя виноватым.
Папа очень просит маму не приходить на аэродром. Она обещает, но как только он улетает, у нее все из рук валится — и она уходит в поле за цветами... А ржаное поле как раз в той стороне, где аэродром. Мама говорит, что она даже и не замечает, как оказывается у летного поля.
Я останавливаюсь и жду ее. Она нагибается за васильками и долго не разгибается. Она думает, что мне надоест ждать и я пойду дальше. Но я стою и жду.
— Это ты, Костя, — улыбаясь, говорит она. — А я смотрю — мелькает впереди знакомая рубашка...
— Ты же обещала, мама! — говорю я.
— Ты это о чем? — удивляется она.
— Он опять рассердится...
—Ты хочешь, чтобы я рассердилась?
Я этого не хочу.
— У нас с папой мужской разговор, — говорю я. — Ты нам будешь мешать.
— Мама никогда не может мешать.
У нас действительно сегодня с отцом мужской разговор. Мы должны обсудить предстоящую рыбалку. Через два дня воскресенье. На Солнечном озере в прошлый раз мы ничего не поймали. Теперь поедем на другое. А вот на какое именно, и должны обсудить. Маме все это не по душе. Она не любит рыбалку и всегда нас отговаривает. «У тебя единственный день свободный — воскресенье, — говорит она. — И ты опять куда-то хочешь сбежать». Мы один раз уговорили ее поехать с нами на озеро, но ей там не понравилось. И в довершение всего на нее напали комары — и она вернулась домой вся искусанная.
Так что при маме заводить разговор о рыбалке не имело никакого смысла.
Вот почему я и был сердит, что она сегодня опять пошла встречать отца.
— Что это у тебя на рукаве? — спрашивает она.
— На каком рукаве?
— Какой ты все-таки неряха, Костя! — говорит мама.
Мы продолжаем путь вместе. У меня нет морального права спорить с матерью. На рукаве большое масляное пятно. У нас есть мотоцикл ИЖ. Я всегда его чищу и заправляю. Я уже умею ездить — отец научил, но на шоссе выезжать мне не разрешают. И на аэродром тоже.
И вообще мне без отца заводить мотоцикл запрещается. Вот чистить, смазывать — это пожалуйста.
— Он тебе не говорил, когда прилетит? — спрашивает мама.
— Наверное, через час, — отвечаю я.
— Он говорил, что ему не очень-то нравится эта «ласточка»...
Мой отец — летчик-испытатель. Он испытывает новые сверхзвуковые самолеты. «Ласточка» — это один из них. Мне отец ничего про «ласточку» не говорил. Про свои самолеты отец не любит со мной говорить. А вот маме сказал...
Прошлой весной папин самолет загорелся в воздухе, и он едва успел выброситься с парашютом. Об этом я знал. Тот самолет оказался ненадежным.
Мама ждала отца на аэродроме всю ночь, а потом утром выдернула из головы несколько седых волос. Моя мама молодая. Ей всего тридцать два года. А мне тринадцать. Она говорит, что с таким большим сыном ей неудобно появляться на людях. И правда, некоторые думают, что я мамин брат.
