Из этого плана ничего не вышло — журнал «Петроград» прекратился на втором номере, но сама идея бегства из Москвы должна была всерьез занять его воображение. Могли его подталкивать и семейные обстоятельства: брат, художник Иван Иванович Мозалевский (по прозвищу Мозоль[42]), в 1920 г. эмигрировал в Австрию, после чего перебрался в Берлин, где работал в местном отделении советского Госиздата и частных книжных предприятиях. По некоторым данным, в 1921 г. последовать его примеру собирался и Виктор Иванович[43], но план этот не воплотился. Два года спустя, заканчивая предисловие ко второму сборнику рассказов «Обман и др.» (вероятно, с помощью брата переправленному в берлинское издательство Е. А. Гутнова), Мозалевский пишет: «Что же сказать еще? Я люблю Россию, как она есть, верю в нее, жить могу только в ней и только ее жизнью. По профессии основной я юрист. Работаю в *** по своей специальности, работаю с любовью и, конечно, крикну всякому, кто говорит, что это де — jus asiaticum, nefas[44]: неправда!»[45]
Убедительность этой спонтанной присяги подверглась в ближайшие годы суровому испытанию: в 1927 г. было разгромлено общество «Зеленая лампа», в деятельности которого Мозалевский принимал живое участие[46]; за несколько лет до этого сошла на нет работа литературного кружка, группирующегося вокруг машинописного журнала «Гермес»[47]. В том же 1927 г. Мозалевский обращается с письмом к В. Г Лидину:
Глубокоуважаемый Владимир Германович!
Просьба, с которой я смею к Вам обратиться, обычно ставит просимого в положение неловкости: он не знает, как отнестись к ней — с сожалением, с насмешкой, холодно, безразлично.
Но мне почему — то верится, что Вы — то откликнитесь на нее не так.
Вот моя просьба.
Я писатель или был таковым в plus que parfait[48]. За эти годы написал я фолианты. Но всюду и везде, в местах, откуда кидают наши горения в ротатор или корзину, я получал мягкое ласковое: нет.
Как лондоновский Мартин Идэн, был я упорен. Годами околачивал я пороги редакций журналов, издательств. Тщета! И у меня вдруг в сознании: да, не бездарен ли я и впрямь? И вместе с ним в этом сознании: нет, не верю.
И вот о чем прошу я Вас (пусть не будет это Вам страшно). Если Вы мне позволите я пришлю Вам для прочтения (или сам прочту) 2–3 из моих рассказов. Читайте их месяц, год, и скажите мне откровенно: стоит ли мне пепелеть?
Мне кажется, что Вы меня поймете, человек — добрый, чуткий и не утерявший столь редкого сейчас качества — писательского доброжелательства.
Мой адрес: Красная Площ., 2 дом РВС СССР, Юрисконсульту Воен[но-Стр[оительного] Упр[авления] В. И. Мозалевскому. Тел. (служ.) — 19770. Доб. 18.
Простите за беспокойство.
С искренним уважением Виктор Мозалевский[49].
Получив от Лидина ответ (вероятно, обнадеживающий), Мозалевский в конце декабря отправляет ему рукописи — и переписка обрывается на тридцать лет. Еще одну попытку вернуться в литературу он предпринимает год спустя, написав Е. Ф. Никитиной, главе и вдохновительнице последнего вольного литературного общества, но и здесь терпит неудачу[50]. Единственным его знакомым, связанным с официальной советской писательской жизнью, оставался И. А. Новиков, спорадическая переписка с которым затухла только в 1940‑е[51].
Последнее усилие этого рода было сделано им только в 1956 г. при помощи того же Лидина:
Глубокоуважаемый Владимир Германович!
Прошу извинить меня за беспокойство.
Много лет назад Вы относились ко мне хорошо, приветливо, человечно.
Пишет Вам Виктор Иванович Мозалевский, которого Вы могли бы и не помнить.
От литературы отошел я давно по той, главным образом, причине, что своего почерка (если он у меня есть) я не менял, а почерк был «не тот».
У меня немалое «прижизненное» наследство, но. я не умер, а почти полвека и почти безвылазно в Москве, служа во всяких учреждениях, с 1. Х — пенсионер.
В чем же моя просьба?
Жалко как — то, что все написанное обречено исчезнуть втуне. А, может быть, кое — что можно было бы и напечатать. Но я, право, не знаю, с чего начать, к кому обратиться за консультацией, т. е. стоит ли мне ч. н. предпринимать?
Я не смею просить Вас прочесть что — нибудь из моих oeuvres[52]. Но, может быть, Вы скажете мне, к кому обратиться, разумеется, к человеку умному, отзывчивому и сведущему.
Быть может, Вы нашли бы возможным уделить мне несколько минут и услышать меня где — нибудь в Союзе Писателей или в ином месте.
Телефона у меня нет (дом.), а с 1. Х я уже не служу.
Еще раз прошу прощения за беспокойство.
С искренним уважением
В. Мозалевский
Москва Г117
Плющиха, д. № 35 кв.3[53].
