— Надо уроки учить, — улыбнулся Геннадий Иванович.
Минут через двадцать после ухода Семена зажелтела под потолком электрическая лампочка, постепенно наливаясь белым светом. В избе стало ярко и празднично, как давеча днем. А за окном — совсем темно.
Геннадий Иванович посидел еще часок, засобирался домой. Касьян проводил гостя за ворота, постоял на морозе. Тихо в деревне, только у школы ребячий гомон слышится.
Вернулся в тепло. Соня подоила корову; в избе пахнет парным молоком, прогретыми кирпичами русской печи, луком. Касьяну захотелось домой, в Чанингу.
На другой день с утра Касьян решил попроведовать земляка-чанингца Иннокентия Чертовских.
— Сходи, сходи, только к обеду вертайся, — сказал ему Семен. — А Кеха уж неделю, как из тайги вышел. Избу спешит строить. Зда-аровую избу.
Иннокентий многодетный, но последние два года около него в Чанинге только младший сынишка жил, которому в школу еще было рано. А старшие все в Беренчаевском интернате. Как подрастет парень или девка до семи лет — так из дома. Шибко переживал Кеха. А как пришло время отдавать в школу младшего, последнего, навьючил свою лошадь Кеха и ушел, обходя зыбкие болота, на Беренчай. После осенью, когда путь наладился, приезжал Иннокентий за остальным добром, хвалился:
— Ничего живем. Ребятишки все, почитай, кроме большака, со мной. В кино ходят. И мы со старухой ходим. А жить здесь без ребятишек на кладбище ровно.
Касьян нашел Иннокентия на краю деревни, около белого сруба. Иннокентий земляку обрадовался. Расплываясь в улыбке, протянул широкую ладонь.
— Знал я, что ты здесь. Придешь, думаю.
— Вот пришел. Строишь?
— Строю.
— Большой дом.
— Мне большой и надо. Скоро старшой мой из армии вернется. Да и мне надоело квартировать у знакомых. Ихняя семья да моя — тесно… Ты постой, сейчас ко мне пойдем. Посидим, поговорим..
Но Касьян остановил земляка.
— Чего я тебя от работы отрывать буду? Тебе день дорог. Мне потом еще нужно о Гришке узнать — слышал, я его привез? — узнать, как он там, в больнице.
— И узнавать нечего. — Иннокентий сел на бревно, жестом пригласил сесть Касьяна. — Вчера сообщение было, что в порядке он.
— Про вчерашнее знаю.
— И седни уже начальство с районом связалось — был я в конторе, — обещали там, что через две недели Гришка на своих ногах притопает. Так что и ходить тебе никуда не надо. Покурим вот лучше, а потом — ко мне. Ребятишек посмотришь.
День солнечный, теплый даже. Редко такие дни зимой выпадают. Хорошо сидеть на бревне, курить самокрутку, щуриться на голубое небо.
— Как жизнь тебе здесь после Чанинги?
Кеха вопроса не понял.
— По-разному Беренчай живет. И вот так живет. Посмотри.
Мимо новостройки пролетел, запрокинув голову, рыжий конь, запряженный в кошеву. В кошеве двое. Один отчаянно растягивал мехи баяна, другой орал и нахлестывал лошадь. Издали, когда лошадь пронырнула узкую лощину и понеслась по заснеженному косогору, это было красиво.
Касьян проводил взглядом гулеванов, тронул бороду.
— Праздник у кого-то. Широко гуляют, — сказал то ли с завистью, то ли с осуждением.
— С бичом-то учительницы муж, Ивашка Торосов.
— Знаю я его маленько. Видел.
— По графику, стервец, живет.
— Как это?
— А так, — Иннокентий сплюнул в снег. — Приди в девять часов к магазину — Ивашка пол-литра берет. Опохмеляется, значит. В это время он добрый и всех приглашает выпить. К обеду, часов в одиннадцать, коня своего, Рыжку, запрягает и летит куда глаза глядят. Тогда опасный он, как медведь-шатун. Сколько сейчас время? Во! Одиннадцать скоро. Ивашка из графика не выбился.
Недалеко от сруба сутулится дощатая времянка с одним широким окном.
— Рамы я здесь сейчас делаю, — махнул Иннокентий на времянку. — Зайдем.
Во времянке бело-желтые ровные брусочки — заготовки для рам. Пахнет стружкой, разогретой смолой, летом.
— Дай-ка я малость поработаю. — Касьян взялся за рубанок. — Да не бойся ты, не испорчу. А потом с Гришкой ты меня обрадовал.
— Ну давай, коль охота, — согласился Иннокентий. — И мне дело есть.
Касьян работал рубанком размеренно, неторопливо. Белая стружка вскипала над рубанком, как мыльная пена.
— Хорошая работа — дом строить.
— Веселая, — соглашается Иннокентий.
— А на что он пьет?
— Ты об Ивашке? — Иннокентий выпрямился. — Жена хорошо зарабатывает. Сам охотничает. Не так давно сохатого завалил. Но ленивый: пьянка время требует. Люди в тайге по два-три месяца живут, а Ивашка самое большее — месяц. А раньше, говорят, работяга был.
Проработали мужики недолго, но Иннокентий сказал:
— Шабаш. Пошли ко мне. Работа никуда не убежит.
— Брат к обеду наказывал вернуться. Обидится, не приду если.
— Не хочу я тебя отпускать. Соскучился по своим. А мы так, паря: ко мне зайдем и к Семену.
Касьян, для себя неожиданно, но словно думал уже об этом много, спросил:
— Так где же тебе лучше живется, если о Чанинге скучаешь?
