— Ах, так... Ну что ж, можно считать, что по сравнению со многими ему еще повезло...— эти слова были сказаны равнодушным, холодным тоном военного, привычного к смерти и к людскому горю.
— Повезло? А я, напротив, считаю, что судьба его очень несчастна.
— Ну, такие рассуждения — недопустимая роскошь. Вы слишком многого требуете. Если подходить к жизни с такими претензиями, так ведь конца края не будет нашим желаниям и капризам. А сколько солдат погибло неизвестно где и когда? Утонули в болотах, попали на съедение рыбам, растерзаны шакалами в джунглях... Хорошо еще, если тело удается найти и прах возвратить родственникам... Конечно, тяжело потерять мужа, и все-таки те солдаты, которые умерли в госпитале, здесь, в Японии,— это, можно сказать, счастливцы. Но я, разумеется, наверное, еще более везучий. Остаться слегка хромым — ведь это сущие пустяки!—и он засмеялся так громко, что Иоко даже вздрогнула. Что-то холодное было в его беспечном смехе. Этот холод как будто отметал все сложные, тяжелые переживания Иоко...
При первой встрече этот человек не сказал ни слова. Сегодня он, напротив, выглядел оживленным и, казалось, готов был говорить без умолку. Его речь звучала равнодушно, и вместе с тем во всей его манере держаться было что-то привлекательнее, властное. Иоко медленно шла рядом с Огата-сан, помогая ей катить кресло вверх по дорожке, по направлению к Главному госпиталю. Из зарослей, окаймлявших дорожку, доносилось слабое стрекотание поздних цикад.
— Мой брат тоже убит на фронте...
— В самом деле? Где?
— На юге. Собственно говоря, он не убит, а погиб из-за аварии с самолетом.
— Разбился?
— Нет, его ударило пропеллером. Он служил в аэродромной команде...
— А-а, вот оно что. Такие случаи бывают частенько...
Иоко вдруг рассердилась. Бессердечные, заносчивые слова! «Наверное, он лейтенант или капитан»,— подумала она и посмотрела на знаки различия, приколотые к халату раненого. Он был фельдфебель. «Ну ясно, младшие командиры все люди без сердца».
— Вы сами из Токио? — спросила она только для того, чтобы сказать что-нибудь.
— Я? Да, наш дом в районе Сиба.
— Ах так... Это хорошо, что дом близко. Родные навещают вас?
— Нет. Жена уехала в провинцию.
— Но она, надо думать, приезжает к вам иногда?
— А зачем ей приезжать? Отец здесь, в Токио, он иногда приходит. Но он у меня больной, пожалуй долго не протянет.
Иоко не сразу нашлась что ответить. Он говорил обо всем чересчур уж просто и грубо. Она почувствовала, что разговор с этим человеком утомляет ее.
— Огата-сан, я пойду обратно,— вздохнув, проговорила она.— Заходите завтра, хорошо?
— Да, думаю, что завтра выдастся часик свободный. Зайду непременно.
— До свидания!— раненый поднял правую руку, как ,бы приветствуя Иоко, и обернулся к ней с веселой улыбкой. Когда он улыбался, его лицо приобретало удивительно ласковое выражение, простодушное и привлекательное, как у ребенка.
Возвращаясь, Иоко вдруг подумала, что этот раненый, в сущности, очень несчастный человек. Правда, по его словам, его отец живет в Токио, но жена находится далеко в провинции и ни разу не навестила его. Несомненно, на это имеются какие-то особые и, по всей вероятности, веские причины. Получить ранение на фронте, вернуться на родину и не повидаться с женой — как это, должно быть, обидно!.. И Иоко стало жаль раненого.
Она торопливо вернулась в провизорскую и остаток дня провела в напряженной работе. Одно за другим появлялись в окошечке лица амбулаторных больных, озабоченные, невеселые. Получив лекарство, они, нахмурившись и шевеля губами, читали про себя написанный на рецепте способ употребления. Потом уходили, бормоча под нос что-то невнятное. Подошел младший провизор с бланками рецептов и попросил разъяснений. Из вестибюля долетели громкие голоса — это принимали новых больных и провожали тех, кто выписывался.
Сосредоточенно работая в этой деловой суете, Иоко думала о пациенте сестры Огата. Ей вспоминался его властный, проникающий в душу взгляд и ласковая улыбка. Потом вновь всплывал в памяти равнодушно-холодный тон его речи, и она думала о том, что в семье у него, по-видимому, не все ладно.
Завтра ему будут делать операцию, заново сращивать кость. Он говорил об этом легко, даже небрежно, и все-таки Иоко чудилось во всем его облике что-то мучительно одинокое.
«Да нет же, в конце концов он вовсе не так уж мне нравится»,—решила Иоко. От этой мысли ей стало спокойней. Он не производил впечатления глубокой натуры, способной понять движения сердца, мельчайшие переживания другого. Это человек грубоватый, типичный военный, из той категории людей, которые шагают по жизни, расталкивая встречных локтями...
Иоко вспомнился Тайскэ. Чуткий, всегда мягкий и ласковый, добрый — таким был Тайскэ. И, вспомнив о нем, Иоко почувствовала, как в груди ее теплой волной поднимается забытое ощущение счастья.
На следующий день, сразу после обеда, Огата-сан, проводив раненого в операционную, пришла к Иоко в аптеку поболтать. Они беседовали у окна в коридоре.
