За подростком шла женщина с угрюмым лицом, одетая в черное кимоно с гербами. В руках женщина несла ящичек с прахом покойного, завернутый в кусок белой ткани. Она шла понуро, как приговоренный к казни преступник. Ветерок, насыщенный весенними ароматами, развевал выбившиеся из прически волосы, падавшие печальными прядями на ее утомленное лицо. Сердце женщины разрывается надвое свалившимися на нее безмерным горем и безмерными почестями. Завтра почестей уже не будет, останется только горе...
Отступив в сторону, Иоко смотрела вслед удаляющейся процессии. Процессия насчитывала всего человек тридцать. Проплыли мимо флаги районной организации резервистов, украшенные пурпурными кистями, прошел усатый старик, по-видимому председатель районного муниципалитета, женщины из общества патриоток, в белых передниках, с рукавами, подвязанными шнурками... Иоко ненавидела эти шествия... Смерть афишировалась в них, выставлялась напоказ, как что-то почетное. Что-то неестественное, фальшивое было в этом обряде. Жена старается изо всех сил показать, что гордится мужем, павшим за родину, а сама умирает от горя... И что ей эта посмертная слава? На что ордена и медали? Ведь она потеряла мужа! Иоко была не в силах взглянуть на лицо женщины, несущей ящичек с прахом. Сердце у нее сжалось, она дышала с трудом, словно сама шла с прахом Тайскэ в руках.
Не доходя до станции, она повстречала другую такую же процессию. В вагоне электрички тоже ехала группа молчаливых людей с фотографией, с ящичком. Итак, вот они снова дома, на родине, эти солдаты, павшие на чужбине, в неведомых далеких лесах и долинах, вернулись к женам, когда-то трепетавшим от их ласк... горстью белых костей, лишенных тепла и страсти. С этого дня муж становится призраком, далеким и нереальным.
Электричка миновала Одзаки, миновала Синагава и заскользила вдоль побережья, мимо бесчисленных заводов и фабрик. Вдоль' железнодорожного полотна на специальных шестах-подставках развевались государственные флаги, на фабричных тумбах и заводских оградах виднелась нарисованная красной краской эмблема солнца. «Да возвысится родина!», «Да сопутствует победа в бою!»
Вид государственного флага будил ненависть в душе Иоко. Этот флаг стал для нее символом беспредельно жестокого государства. А само это государство разве не стало источником всех несчастий народа на протяжении нескончаемо долгих лет? Это знамя с изображением красного солнца на белом фоне отняло у женщин мужей, у родителей — сыновей, оно принесло голод и нищету, разрушило до основания всю жизнь. В сердце Иоко давно уже не осталось ни следа уважения или любви к государству. Сохранился лишь гнев, все добрые чувства давно исчезли.
Она вышла из вагона на станции Симбаси. Стрелки часов на платформе показывали ровно десять утра -— время, на которое она условилась встретиться с Хиросэ. Он уже ожидал ее в вестибюле станции вместе с управляющим Иосидзо Кусуми. На улице царило воскресное оживление, ярко светило солнце.
— А, привет! Погода отличная, хороший улов обеспечен...
На Хиросэ были его неизменные вельветовые бриджи, вязаный свитер, простая резиновая обувь. По знаку Кусуми подъехал грузовик, ожидавший на другой стороне площади. В кузове лежали какие-то узлы, по-видимому сети, садки для рыбы и ящик с продуктами.
Мужчины взобрались в кузов, Иоко поместилась рядом с шофером.
Грузовик свернул с проспекта Сёва к Цукидзи и проехал по мосту Сёкёхаси на остров Цукидзима.
Остановились у лодочной станции — полутемного покосившегося строения на морском берегу, укрепленном каменной кладкой. Прямо на стенке была намалевана красной краской надпись: «Имеются черви для наживки». В сенях, на земляном полу и у самого порога, ведущего в комнаты, ползали моллюски. Женщина лет сорока сидела на деревянном ящике и, расставив колени, чистила ракушки.
Лодочником оказался старик лет семидесяти, а то и старше, в темно-синих трусах на сухощавом бронзовом теле. Когда Хиросэ, Кусуми и Иоко уселись в лодку, он вывел ее вперед, отталкиваясь шестом. Запахло бензином — старик завел мотор. Остроносая лодка легко заскользила по мутной, застоявшейся воде.
В лодке были расстелены чистые рогожи, имелись две подушки для сиденья и маленький столик. Старик лодочник зажег дрова в небольшой переносной печурке, стоявшей на корме, и поставил на нее котелок с рисом.
Кусуми уселся, скрестив ноги, спиной к Хиросэ и Иоко и, расстелив на коленях сеть, принялся чинить ее, проворно перебирая пальцами. Море ослепительно сверкало, солнце жгло шею Иоко.
— Отец очень любил рыбачить. Пока он был здоров, каждое воскресенье выезжал в море. Бывало, всегда при-, возил уйму рыбы — макрель, креветок — и угощал всех' домашних. Я тоже не раз с ним ездил, но, признаться, терпеть не мог таких развлечений. Бывало, отец только начнет собираться на рыбалку, а я заранее убегаю к товарищу.
