В жаркой молитве, среди пустынь,
Народ и его страна.
Израиль – форма цвета хаки,
Клочок прибрежной полосы.
Грузины, русские, поляки,
Йеменцы, турки, индусы.
И лишь знакомой нам пилотки
Здесь не увидишь ни на ком,
И разноцветные красотки
Идут на службу босиком.
И окопавшийся в окопе,
К войне готовится феллах.
Рожают больше, чем в Европе,
И молятся на всех углах.
Неизвестный Кишинев –
Странные, чужие взгляды.
Он воскрес из мертвецов
И восстал после распада.
Ни знакомых, ни родни,
Ни товарищей по школе,
Только тополи одни
Светятся в своем раздолье.
И до глупости близка
Та же ржавая калитка.
И скребется у виска
Счастье – слабая попытка.
Умолкла музыка, дрожат кусты, раздеты.
Дымок таинственный последней сигареты
Растаял в воздухе и хочется вздохнуть
Об обстоятельствах, которых не вернуть.
О том, что жизнь прошла – пустяк, несчастный случай,
И лист ноябрьский колотится в падучей.
В той старой улочке, нет, в переулке том,
Где только домики, просевшие гуртом.
В пространстве, намертво прикованном к предметам,
Где под акацией прохладно было летом.
Году в каком-нибудь, а впрочем, ни в каком,
Лишь отсвет розовый над ржавым косяком.
Желание жить на земле,
Привычка дышать кислородом.
Молчание вслед за разбродом
И спячка глухая во мгле.
Я лиц не припомню родных –
Все больше случайные даты.
Душа, изнываешь всегда ты,
Без праздников и выходных.
Это в общем-то, очень приятно,
Что уже не болит голова.
Только вот – пустота необъятна
И бессмысленны наши слова.
Лишь душа воспарит бессловесно,
Излучая таинственный свет.
В никуда поднимаясь отвесно
И сквозь вечность скользя, как корвет.
Я смотрю – эвкалипт утомленный
Золотистый песчаник пророс.
Как он выжил здесь? – это вопрос.
Но измучился, вечно зеленый.
В обрамлении чахлой листвы
Не способен отбрасывать тени.
Всех ненужней, бессильней, блаженней,
Всех угрюмей в кругу синевы.
Все так или иначе
Устроится, ведь так?
Забыв о неудаче,
На пять минут приляг.
Не рассуждать попробуй,
Не создавай проблем.
Твой век высоколобый
Уходит насовсем.
Пробел оставив гулкий
И след на вираже.
Да сон о переулке,
Где не живут уже.
Я из секты затворников.
Ценит все мой мирок
По количеству сборников
И прозрачности строк.
Мир изящной словесности,
Где пророчит любой,
Холодок неизвестности
Замыкая собой.
Слово тоже оружие,
Хоть бесплотный ручей.
А у глаз полукружия
От бессонных ночей.
Вокруг меня вещи без счета и меры,
Понятно, ведь я их люблю.
И сам я, по логике смысла и веры,
Немного сродни королю.
Но голос пророческий, звонко-высокий,
Что душу мне рвал на куски,
В ночи перестал диктовать свои строки.
И вот – ни единой строки.
Если проповедь внезапная донеслась
Из окна какого-то этажа,
Ей на милость мгновенно душа сдалась,
По квадратной каморке своей кружа.
Но, скорее всего, позабыл проповедник,
Свой примерив сюртук, подойти к окну.
Нет прозрения. Меж пустотой посредник
И бессоницей, тихо иду ко дну.
Заставляешь, а не просишь
Смесь горючую вдыхать.
Ты меня под корень косишь –
Ничего не услыхать.
Суетливый и прилежный,
В счастье смысла не ища,
Я ловлю твой взгляд небрежный
Из-под черного плаща.
Я зову судьбу иную
И над крышами лечу.
Повесть горькую земную
Слушать больше не хочу.
Смерти факт опровергая,
Брезжит правда бытия.
Я уверен – жизнь другая
Будет лучше, чем моя.
Идешь за звездой путеводной,
А мысли построились в ряд.
Они в простоте первородной
О жизни твоей говорят.
В том царстве, где гулко и сине,
И страхи за каждым углом,
Живешь в толчее, как в трясине,
В пространстве меж явью и злом.
Там веруют в силу хамсина
И желтую кривду песка.
И жесткой травы парусина
Погост прикрывает слегка.
Мой словарь истощился порядком,
Там не не стоит искать новизны.
Расплескались по пыльным тетрадкам
Стихотворно воспетые сны.
Но, возможно, еще пригодятся,
Чтоб какой-нибудь старый дружок,
Чьим талантом в народе гордятся,
Протрубил в свой победный рожок.
Ну а я? Несущественно, впрочем,
Если творчество – суть дубликат.
И оскалился стих многоточьем,
Отдаваясь в бессрочный прокат.
Есть свобода суицида,
Близкой вечности завет.
Если я на волю выйду,
Я увижу яркий свет.
Воля – тонкая граница,
За которой сон исчез.
Только желтая страница
Да извилистый разрез.
Только шелест яблонь спелых
Ощутимее стократ.
Облаков молочно-белых
Выше перистый парад.
Время – щелчок и готово,
Только кивнул головой.
Вместо того, обжитого,
