То же А. Н. Потресов, Изгоев и все сотрудники «Экономиста» (Озеров и мн. другие). Меньшевики Розанов (врач, хитрый). Вигдорчик (Мигуло или как-то в этом роде). Любовь Николаевна Родченко и ее молодая дочь (понаслышке злейшие враги большевизма); Н. А. Рожков (надо его выслать, неисправим); С. Л. Франк (автор «Методологии»). Комиссия под надзором Манцева, Мессинга и пр. должна представить списки и надо бы несколько сот подобных господ выслать за границу безжалостно. Очистить Россию надолго…
С ком. приветом,
17 июля 1922 г., Горки»{1116}.
Бессвязный текст Ленина, тем не менее, с пронзительной беспощадностью передает умонастроение главного вождя, наставляющего своего будущего преемника. Троцкий в то время считал это обычной «революционной практикой». Даже если Ленин знает «понаслышке», надо «выслать за границу безжалостно».
В своей статье «Наши разногласия», написанной в 1924 году, но не опубликованной сразу, Троцкий утверждал необходимость революционного радикализма революции: «Революции уже не раз погибали из-за мягкотелости, нерешительности, добродушия трудящихся масс… Революция может спастись, лишь перестроив самый характер свой на иной, более суровый лад и вооружившись мечом красного террора… Красный террор был необходимым орудием революции»{1117}.
Однако, оказавшись в изгнании, Троцкий справедливо клеймил террор Сталина, как бы оставляя за скобками свои старые взгляды на роль насилия в революционном переустройстве общества. В то же время Троцкий пытался говорить, что условия Гражданской войны, когда он использовал насилие только против врагов, и мирная обстановка 30-х годов слишком разнятся по своему политическому содержанию. Что верно, то верно. Но даже спустя годы Троцкий продолжал защищать правомерность декрета 1918 года о заложниках. Так, в своей знаменитой статье «Их мораль и наша» он заявил, что декрет «был необходимой мерой в борьбе против угнетателей»{1118}.
Троцкий помнил, как однажды Ленин показал ему письмо мэтра анархизма Петра Кропоткина:
«Уважаемый Владимир Ильич!
В ”Известиях“ и ”Правде“ помещено заявление, извещающее, что Соввластью решено взять в заложники эсеров из группы Савинкова и Чернова… и в случае покушения на вождей Советов решено ”беспощадно истреблять этих заложников“.
Неужели среди вас не нашлось никого, чтобы напомнить своим товарищам и убедить их, что такие меры представляют возврат к худшим временам средневековья и религиозных войн, что они недостойны людей, взявшихся созидать будущее…»{1119}.
Троцкий посмотрел на резолюцию Ленина: «В архив… 21 дек. 1920 г.». Соратник Ленина был с ним согласен и в этом вопросе.
В упорном стремлении Троцкого защитить «свое» насилие и осудить сталинское видна явная непоследовательность яростного критика Сталина. Хотя еще раз повторю – историческая обстановка, условия применения карательной силы действительно были различны.
Троцкий с большим трудом писал книгу о Сталине. Он не мог по-настоящему анализировать, сопоставлять, объективно рассматривать различные факторы и параметры, определяющие цвета, оттенки, черты зловещего портрета. Он жаловался Наталье Ивановне:
– Идет трудно. Невыносимо тяжело писать спокойно о негодяе. Легче вылить флакон черных чернил на лист бумаги. Я могу писать об этом Каине только так – и показывал при этом фрагменты статьи, которую он готовил. Там легким, ясным почерком были выделены строки: «Методы сталинизма доводят до конца, до высшего напряжения и, вместе, до абсурда все те приемы лжи, жестокости и подлости, которые составляют механику управления во всяком классовом обществе… Сталинизм – сгусток всех уродств исторического государства, его зловещая карикатура и отвратительная гримаса»{1120}.
Все сказанное Троцким о Сталине и сталинизме верно. Но когда говорится только о «политической гангрене сталинизма», о том, что «Сталин – похмелье революции», а «сталинизм – контрреволюционный бандитизм», это постепенно начинает надоедать читателю. Ненависть – не лучший союзник художника и мастера.
