Цвынтарь уже обжился в полку, даже немного повеселел, когда понял, что жизнь его вне опасности. Зная о том, что ему придется дать полную исповедь перед народом, долго заблуждавшийся паренек с хутора «Шкурки», оставленный нами на свободе, боялся шагу ступить от патронной двуколки, на которой передвигался вместе с полком. Сейчас, следуя за Очеретом, он появился на полянке, где наши сотни устроили короткий привал. Наткнувшись среди поленниц на самоубийцу, воскликнул:
— Та то же пан Масловец, адъютант самого Палия... Только у них самих штаны вон с тем красным кирсетом.
Очерет заметил бунчужного, подтягивавшего кожаные брюки после приступа медвежьей болезни. Сверля верзилу глазами, схватил его за грудки. Прохрипел бандиту в лицо:
— Кажи, сукин сын, лесоруб, штаны Мазуровского?
— Какого Мазуровского? — Диверсант попятился.
— Комиссара Мазуровского... Того, что вы зарубили в Старой Гуте...
— Я не рубав, ей-бо, не рубав... Я только за руку держал...
И вдруг раздался голос Цвынтаря:
— Ну и брешешь, бунчужный Чума! А в Калише кто служил лагерь-полицейским? Кто лупцевал палкой нашего брата? А мне от кого попало? Тоже скажешь, только за руку держал?
Очерет сделал шаг назад. Стремительно вытащил клинок. Свистнув, блеснула сталь.
— Жил собакой, околевай псом! — крикнул каховчанин.
Мостовой, взглянув с коня на срубленного, бросил:
— Виноватого кровь — вода, а невинного — беда!
Вскоре стали приносить из кустов голубые мундиры. На одном из них висел петлюровский «железный крест».
— Вот это и есть одежа пана сотника Масловца, — сказал Цвынтарь, заметив орден. Из кармана мундира при его передаче из рук в руки — всех заинтересовала петлюровская боевая награда — выпали блокнот и сложенная гармошкой карта-десятиверстка. Этот оперативный документ, расчерченный цветными карандашами, представлял большую ценность. Наши штабные писаря, следовавшие в обозе, готовили для отправки в Хмельник захваченные в штабе Палия документы и папки. Карта-десятиверстка тоже попала в пакет, адресованный начдиву Шмидту.
Кучка гайдамаков, незаметно оторвавшись от ядра банды, прихлопнутого в Матрунках, попользовав крепких тачаночных лошадей, взятых еще там, в Згарке, скрылась в лесах, тянувшихся на северо-восток.
Следы подковных шипов на дороге и сведения местных жителей подтверждали, что бандиты, ускользнувшие от наших клинков, подались на Янушполь. Туда же направились и мы.
Нет ничего удивительного в том, что кое-кому из диверсантов удалось скрыться. Как-никак в 7-м полку, с подходом сотни Ротарева, в строю насчитывалось всего 350 бойцов, а Палий вывел из Цымбаловки нетронутых 1000 гайдамаков, и не каких-нибудь, а закаленных трехлетней войной будущих хорунжих и полковников. Сотни притаившихся в пограничных лесах бандитов, как только Палий перешел Збруч, удвоили его отряд.
Шестьдесят километров беспрерывной погони, шесть тяжелых атак остались позади. Бондалетов достал где-то молока. Когда я его пил в седле, прямо из крынки, — первая пища за весь день, — какое-то гнетущее чувство сжало сердце, отравляя радостное настроение, вызванное нашей победой.
Перед вечером на Янушпольском шляхе, у ветряков, нас обогнал Виталий Маркович Примаков. В его машине находился и комиссар корпуса Минц. За ними следовал отряд бронемашин, которого нам так не хватало во время боя под Старой Гутой и Яблоновкой.
Командир корпуса, покосившись на буденовку, которую я теперь носил взамен доставшейся Палию шапки, поблагодарил за удачные действия полка. Нахмурив лоб, Примаков сказал:
— Жаль... добрых казаков потеряла бригада... Мазуровский, Почекайбрат, Храмков, Саранчук... Вот так оно и получается — земля давит мертвых, горе давит живых... Товарищ Минц, напишем родным... сегодня же...
Двигаясь на машине по нашим следам, комкор отобрал все самое ценное из палиевских папок, которые мы еще не успели отправить в штадив.
— Широко паны добродии размахнулись, — Примаков развернул трофейную карту, ту самую, что находилась в кармане мундира петлюровского сотника. — Вот тут в легенде[43] все сказано: ...избегать столкновений с большевистской кавалерией... прорваться к Киеву... стать твердой ногой на Днепре... поднять Левобережье... создать большую армию... Но... — усмехнулся Виталий Маркович, — план воеводы не план архитектора, который с абсолютной точностью можно воплотить в жизнь. Здесь все приблизительно... Стрела Палия смотрела на Киев, а сломалась у Стетковцев... Посмотрим, где сломается стрела Тюгюнника... Она тоже смотрит на Киев... Что ж? Наши казаки, сдается, отбили у них охоту рейдировать. Но есть еще хвостики. Они, кажется, пошли на Янушполь. Берите броневики Игнатова, двигайте. На все даю час...
А напутствие комиссара? Минц, упрекавший меня иногда за излишнюю горячность, теперь провожал доброй и умной улыбкой, молча, без слов.
Полк приближался к селу Янушполь. Бронеотряд тронулся в обход.
