Впереди, на полянке, справа от дороги, показалась одинокая хата лесника. Глушак, с цветным башлыком на плечах, соскочив с коня, вмиг очутился на верхушке забора. Но Храмков, распустив по ветру широкие полы бурки, рванулся вперед. Ловким взмахом клинка сшиб наземь петлюровского сотника. Не слезая с седла, острием шашки кубанец подцепил красный башлык. Вытер им окровавленное лезвие.
Слышно тяжелое дыхание всадников, храпение разгоряченных лошадей, вопли о пощаде и яростные крики бойцов:
— Це вам за Згарок!
— Це за Гусятин!
— Получай же, кусок гниды!
А Мостовой все повторял, нанося удары шашкой:
— Мы дома, а вас сюда никто не просил!
Запорожец, нагнав диверсанта, рубанул его:
— Ось вам галушки, а ось i сало!
Бандиты, уклоняясь от ударов и стремясь попасть под защиту пехоты, удирали вовсю. Дорога шла все вниз и вниз. На окраине леса она уже стлалась по дну глубокой выемки. Ее откосы у въезда в Старую Гуту стиснули спасавшихся бегством, словно клещами. Палиевцы, бросая лошадей, кинулись в огороды.
Но вот узкий проселок перешел в довольно широкую улицу. На противоположной стороне показалась одинокая хата под соломенной крышей. Червонные казаки, догоняя бегущих, ворвались в село и вместе с ними круто повернули направо. Во главе кубанцев, неутомимо работая шашкой, летел Храмков.
Участник боя, кавалерист из отряда Глушака, поручик Доценко писал, что навстречу им «двигалась колонна московской (?!) конницы... Она перешла в контратаку. Палиевцы повернули. Отходили только по дороге — по бокам были лес и болота. Погоня приближалась. Красные порубили многих. Кроме убитых, были и задушенные (очевидно, в теснине. —
Тут пан поручик, в основном свидетель объективный, несколько отступил от истины. На самом деле было вот что. Пулеметчики Ивантеева, шедшие за головным сабельным дивизионом, закупорили выход из лесу. И второй дивизион 7-го полка, горная батарея, весь 8-й полк не сумели попасть в Старую Гуту. Когда тачанки наконец освободили проход, обстановка резко изменилась.
Бой — это весы. То одна чаша, то другая перевешивает. У входа в Старую Гуту чаша весов резко склонилась в нашу сторону, мы смяли и изрубили конницу Палия, уничтожили ее командира Глушака, ворвались в село.
Палий перешел границу, имея в отряде, кроме 900 пехотинцев, всего лишь 25 сабель. Вместе с приставшими к нему бандитами из пограничных лесов образовалась конная группа в 200 человек. Теперь из этой группы едва ли с полсотни всадников спаслись от ярости наших бойцов.
Но Палий еще не был побежден. Поняв, что Згарок больше не повторится, и не ожидая пощады ни для себя, ни для прочих диверсантов, он действовал смело, решительно, и эта храбрость атамана питалась его отчаянием.
На пригорке, впереди угловой одинокой хаты, крупный всадник в шлеме-буденовке, размахивая обнаженным клинком, подавал команды своим старшинам. Этот петлюровец на сером коне и был атаман банды полковник Михаил Палий. Заметив мою темно-серую папаху с красным верхом, длинную кавалерийскую шинель со знаками комполка на рукавах и орденом в красной розетке, привстал в стременах.
Я чуть сжал бока лошади, и этого было достаточно, чтобы она, вытянув шею, ринулись вперед. Еще два — три броска — и мы сойдемся с Палием. Конь атамана грузнее и стоит на месте. А я, несясь на него полным карьером, думал, что преимущество на моей стороне: масса, помноженная на скорость, без сомнения, сыграет свою роль.
Но что это? Почему Палий так спокоен? Секрет очень прост — у ног атаманского коня, зарывшись в бурьян, со станковым пулеметом застыли два гайдамака. Но есть еще выход: впереди, справа от всадника, у подножия пригорка, склад зерна — гамазей. Не удалось сойтись с атаманом грудь с грудью... Из-за укрытия, в ожидании выручки, сигналя клинком, можно будет управлять боем. Но... застрочил пулемет. Пули срезали лошадь на прыжке. Секунда — и моя нога под тугим боком Марии. Кобыла застонала. Подняв голову, жалобно посмотрела на меня. В тот миг, когда она, вытянув шею, ослабила нажим, удалось вытащить ногу, подняться с земли. На шинели кровь. Подумал — ранен, но в горячке не чувствую боли. В голове — карусель. «Хоть и убьют, — вспыхнула мысль, — полк не рассыплется. Во время учений каждый сотник получил богатую практику». С замиранием сердца каждую секунду ждал и выручки, и губительного огня бандитского «кольта». Но гайдамаки не стреляли. Очевидно, задумали взять меня живым. Они находились в двадцати — тридцати метрах.
Вдруг палиевцы открыли огонь, но куда-то в сторону. С зажатым в руке пистолетом, пристально наблюдая за атаманом и ожидая, что вот-вот он двинется вперед, я не мог обернуться. Мне было ясно, что кто-то из наших людей, поспешив на помощь, был остановлен огнем «кольта».
