Номоконов хорошо понял, что хотел сказать Тагон. Свежее, вкусное мясо они будут жарить позже, когда возвратятся домой. Пусть тогда приезжает Тагон поохотиться, погостить. Здесь идет война не на жизнь, а на смерть. Крепко надо думать, хитрить. Посмотрим, посмотрим… Наверняка клюнут «умные» фашисты на крючок «варвара-сибиряка». Номоконов нарочно отпустил сохатых поближе к переднему краю немцев – все равно что удочку с жирной наживой закинул в глубокий омут. Забыл Тагон о немце, подходившем утром к танку. Разве бы стал он стрелять в зверей здесь? Как их вывезешь отсюда? Кому бы они достались? Знают немцы, где выбрал позицию ихний снайпер, а только призадумались бы. Не занял ли русский стрелок его место? Теперь ругают, поди, своего меткого солдата: рано открыл огонь, не дал зверям прибежать прямо к повару… Еще не знают фашисты, чья пуля положила зверей. Так думаю, Тагон.
Минут через пятнадцать чуть дрогнула в руках Санжиева винтовка с оптическим прицелом, прояснилось нахмуренное лицо. Номоконов в бинокль увидел человека в белом маскхалате, крадущегося к лосям.
– Ладно получается, – прищурился он. – Пусть ползет. Не ожидает нашей пули, думает, что ихний стрелок положил недалеко от немецкой траншеи целую гору мяса. Вот в чем штука! Погоди, Тагон, чего горячишься? Не унесет этот немец двух лосей, не завалит на свою спину.
Маскируясь за глыбами снега, человек подполз к рогачу и прилег рядом с ним. В бинокль было видно, как он вынул нож и, не снимая шкуры, вспорол лосю живот. Долго «мясник» выгребал внутренности, несколько раз пытался перевернуть рогача, но сил не хватало. Зажав в зубах поблескивающий нож, гитлеровец отполз к самке и тоже вспорол ей живот.
– Ночью возьмут, – заметил Санжиев.
Номоконов вспомнил, что вечера стоят темные, безлунные, и пожалел, что не взял с собой хотя бы пару противопехотных мин –можно было бы поставить ловушку.
–Погоди, не печалься, Тагон. Как только стемнеет, поползем к лосям, устроим засаду, забросаем врагов гранатами. Придут они за мясом, обязательно придут! Гляди, потащил!
Простым глазом было видно: немец отделил от туши самки стегно и, скрываясь за снежными надувами, пополз к завалу. Санжиев поднял винтовку, вопросительно посмотрел на товарища, но тот опять сердито цыкнул:
– Хара-хирэ13. – Санжиев пожал плечами.
Молод Тагон, не понимает… Пусть уползет этот немец в укрытие. Вокруг него соберутся люди, которым «в божеский праздник» приходится лежать за снежным завалом, у пулеметов. Пусть смелый человек всем расскажет о вкусном мясе лесного зверя, пусть его товарищи подумают, что сам бог послал им подарок. Враги съедят лосей – это так. Только дорого заплатят они за свежее мясо. Давние счеты у таежного охотника с вороньем, не любит он этих шумливых и грязных птиц. В молодости дело было, оконфузился как-то из-за воронья перед стариками Номоконов. Долго шел по следу изюбра – голодно было на стойбище, а возле ключа все-таки поймал зверя на пулю, сбил, освежевал. Прыгали на деревьях черные птицы, поживу чуяли. Не смог унести охотник все мясо, в ключевую воду его погрузил, чтобы не испортилось и зверушкам да птицам не досталось. За помощью побежал. А вот исчез изюбр. Следы медведя увидели люди, явившиеся за мясом, да кусочки обглоданные. Ладно подзакусил добычей Номоконова хозяин тайги.
А вороны сидели на деревьях и каркали. Это они на весь лес расшумелись, позвали-навели к ключу Топтыгина. Тому что… Зацепил лапой и вытащил мясо из воды.
Немецкий солдат, который волоком тащил стегно лосихи, – все равно что ворон. На весь лес раскаркает. Немцам выдали сегодня водку. А кому на «божеском празднике» не хочется свежего мяса на закуску? Одного стегна на всех фашистов не хватит– целая орава их за снежными брустверами. Приготовься, Тагон, идут!
Трое немецких солдат появились среди сугробов и с разных сторон поползли к добыче. Они набросились на дымящиеся туши, кромсали их ножами, хватали куски мяса, торопливо наполняли мешки.
«Мясников» заметили из нашей огневой точки. Застучал пулемет, возле копошившихся людей в белых маскхалатах вскипели снежные бурунчики. Волоча вещмешки, гитлеровцы поползли в разные стороны. Таежный зверобой не мог допустить, чтобы его добычу безнаказанно растащили средь бела дня.
– Угыр ха!14 – прицелился Номоконов.
Выстрелил и Тагон. Он метил в немца, который, волоча большой кусок мяса, подходил к завалу. Уже едва различимый в белом маскхалате, тот взмахнул руками и упал. Земляки стреляли быстро, поочередно, на выбор.
Однажды лейтенант Репин вернулся с командного пункта очень взволнованный и, не раздеваясь, подошел к Номоконову. С минуту он с восхищением смотрел на своего солдата, улыбался, качал головой.
– Чего, лейтенант?
– Радуюсь, – сказал Репин. – Крупного гитлеровского гуся, оказывается, пришаманили вы, приворожили. Поздравляю! 25 октября в 14 часов 35 минут, в шестнадцатом квадрате, пулей в голову вы сразили гитлеровского генерал-майора, инспектировавшего войска переднего края.
– Кто сказал?
