– Здравствуй, – ответил Номоконов. – И ты совсем забыл меня, отвык? Эка война большая…
Блеснули глаза у сына, бросился к отцу на шею, замер. А Мишка –этот худенький черный козленок, так похожий на отца, уже вел за руку маму – испуганную, все еще не верящую Марфу Васильевну. Обнял Семен Данилович жену, прижал к груди, посмотрел на худые, с трещинами пальцы, гладившие его плечи, и понял, как дались этим рукам военные годы.
– Спасибо, Марфа, – сказал Номоконов. – Низко кланяюсь… За работу, за сынишек, за подмогу… А теперь не плачь.
Вечером, когда вся семья была в сборе, к снайперу, о котором часто сообщали газеты, пришел в гости председатель колхоза – взъерошенный великан в засаленном армейском кителе. Он как-то писал, что «восхищен подвигами своего односельчанина», сообщал о трудностях, которые переживает колхоз «в связи с войной». Большой краснолицый человек, которого совсем не знал Номоконов, пришел, как он сказал, «на огонек», сел на почетное место и, хоть никогда не был в этом доме, по-свойски взялся за графин, налил себе целый стакан разведенного спирта.
– Рассказывай, орел, рассказывай! – хлопнул он по плечу демобилизованного старшину. – Послушать тебя пришел.
– Чего там, – махнул рукой Номоконов. – Фашисты за мной охотились, а я – за ними. Все известно теперь, писали… В общем, наша взяла.
– Ордена важные у тебя, почетные, – сказал председатель, – а вот званием обидели. Ну-ка, назови снайпера, который бы с начала до самого конца войны с винтовкой прошел? Не найдешь такого, знаю. Постреляет с годик, а там, смотришь, офицерские погоны надел, курсы открыл, молодых солдат стал учить.
– Бывало и эдак, – согласился Номоконов. – Многим ребятам я помог, командирами стали. Слышь, Марфа, а Мишка Поплутин, который тебе писал, в лейтенанты вышел! Здорово парень отличился. А из меня какой командир? Даже расписаться не умею, не учился в школе.
Очень просили председатель и другие гости, поэтому пришлось рассказать несколько случаев из боевой жизни. А потом Номоконов закурил трубку, сел рядом с гостем и сказал:
– Ты говори теперь. Про колхозную работу.
– Дела идут, – нахмурил брови председатель. – Пшеницу заморозки хватили, скот слабый, а с овса много не возьмешь. Тридцать четыре двора, два десятка старух, три деда да шестнадцать подростков. Вот и командуем. Не растет хлеб. Третий год подряд по шесть центнеров с гектара выходит на круг. Все сдаем. Спроси детей, много они лепешек за войну поели?
– Раньше охотой крепко жили, – заметил Номоконов.
– А с кем будешь охотиться? – спросил председатель. – С бабами? Кто разрешит создать такую бригаду? Думали об этом, советовались. Отошел зверь от наших мест, исчез. Мы как-то насчет завода заикнулись – глины здесь много. А из района позвонили и спрашивают: «Нечем заняться, председатель? Вот тебе еще пятьдесят гектаров овса на прибавку к плану».
– А зачем глина? – не понял Номоконов.
– Как зачем? Кирпичи можно делать, продавать.
– Пустое дело, – махнул рукой старшина. – В лесу не строят дома из глины. Скот надо разводить, картошка хорошо росла. А люди будут – солдаты домой возвращаются.
– Где твои солдаты жить будут? – спросил председатель. – Кто остановится в нашем селе? Слышишь, как поют провода? Шумят, гудят, а попробуй подключись! Чужие. На комбинате электрические лампочки на улицах светят, даже в кладовках горят, а у нас коптилки мигают. Люди на свет пойдут, понял?
Позже, когда графин был опорожнен, вплотную подвинулся председатель к Номоконову и заговорил:
– Меня снимут скоро, знаю… Да и не по душе мне это председательское место. Тебе вот что советую, слушай. Сколько у тебя ранений? Детишкам учиться надо, из-за этой работы и школу побросали. Потом не уйдешь из села, поздно будет. А сейчас никто не задержит, валяй.
–Куда?
– К старателям подавайся, на комбинат. Свою лошадь имеешь – с большим добром будешь. Кто уехал – все хорошо устроились. Ты заслужил. Осмотрись завтра, прикинь и решай.
– Ладно, все прикину, председатель.
На рассвете проснулась Марфа Васильевна и вздрогнула: все события вчерашнего дня показались ей сном. Крепко спали сыновья, а Семена не было дома. Накинула она на плечи солдатский бушлат мужа и вышла на улицу. Двуколка стояла на месте. На снежной пороше, выпавшей за ночь, виднелись свежие следы.
– Куда это он?
Поздно вечером, когда ушел председатель, долго держал Семен Данилович на коленях своих маленьких сынишек, трогал их за худенькие подбородки, ощупывал слабые руки, хитро подмигивал. Медвежьего сала надо парнишкам, сочной сохатины, изюбриных почек, облитых жиром. «Потерпите, – сказал, – еще несколько часов, зверя завалю». Мало спал в ту ночь старшина, поднял голову, осторожно отодвинулся от жены, оделся, взял винтовку. К рассвету он был далеко от дома.
