По приговору я должен был отбыть два года тюремного заключения. В первый же день я понял, что попал в самое пекло. Камера была большая, так называемая рабочая. Недоверие друг к другу, грызня, драки, ссоры. Я сразу понял, что надо быть осторожным, жить потихоньку, не вмешиваясь ни в чьи дела. Стал замечать, что камера разделена на две враждующих группы. Первая ругала Советскую власть, а вторая ее защищала. Впрочем, слово «группа» для второй не подходит, так как это был всего лишь один человек, на вид даже получеловек: маленький, тощий, больной, с большим животом и длинным носом. Только глаза смягчали неприятное впечатление от всего его облика. Он был энергичный, умел говорить. Разумеется, если против тебя вся камера, то в ежедневных спорах красноречие придет само собой. Сначала я прислушивался, не поддерживал ничью сторону. Их было много, а Гольдов — один, и, несмотря на это, победа всегда оставалась за ним. Они рычали от злости, называя его обидными словами, так как аргументов у них не было. Помню такой случай. Он стучит в дверь. Подходит надзиратель. «В чем дело?» — «Вот этот, этот и тот играли сейчас в карты». В камере тишина. Я ждал, что сейчас что-то случится, но никто не сказал ни слова. Удивительный человек. Даже враги уважали его за мужскую честность: он не мог тихой сапой передать надзирателям какие-нибудь сведения из жизни камеры, а делал это при всех, не страшась тюремных обычаев. Он много читал, выписывал газеты, неплохо разбирался в политике. Поэтому мы не могли долго не замечать друг друга. Оказалось, что в прошлом он имел какое-то отношение к «ворам», пользовался авторитетом. Это он открыл мне глаза на все, что я до сих пор не замечал: на «дружбу», нечестность и грязь. Я стал поддерживать его в ежедневных спорах. Я пошел против всех. Вдвоем нам было легче.
Одним словом, здесь, в камере «закрытой» тюрьмы, я нашел себя. Стал писать заметки в газету. Меня избрали в совет коллектива, затем досрочно отправили на общий режим в колонию.
Я хотел сказать еще о гордости. Гордость необходима, без нее нельзя жить, без нее люди теряют почву под ногами, такого человека легко сбить с толку. Гордиться нужно тем, что смог, нашел в себе силы переступить, как вы говорите, «ступень к подлинной и обоснованной гордости». Я отрицаю только жалость к себе, как признак слабодушия. А слабодушие — это материал, из которого делаются преступники. Это я почувствовал на себе. Если у меня не будет ее, этой гордости за нового себя, я сразу же скачусь обратно в грязь. Она не даст мне этого сделать. Я ведь и в том письме писал, что нужно уважать себя за то, что из негодяя стал человеком. А некоторые заменяют эту гордость жалостью к себе, слезами, слабодушием, ругают себя, но выше подняться не могут. Понимаете? Сначала самоанализ, потом критика, потом отвращение к себе, потом эта гордость: вот путь, идя по которому люди переделывают себя.
Кого я хочу сохранить и утвердить в себе?
Я хочу сохранить в себе пятнадцатилетнего мальчишку, которого знала моя мать, и утвердить молодого человека, с которым познакомил меня Гольдов в тюремной камере. Оба они, как вы знаете, мои однофамильцы: Александровы Николаи Григорьевичи.
И еще мне чертовски невтерпеж хочется быть образованным и культурным человеком».
Что к этому можно добавить? Пусть у этого Александрова Николая Григорьевича кое-где чувствуется легкое фанфаронство, но это фанфаронство горечи и мысли, мысли точной и мужественной, позволяющей нам понять ту сложную внутреннюю механику формирования «современного преступника», которую не раскроет нам ни протокол милиции, ни судебный приговор.
Мало, значит, смотреть кинокартины о подвигах, их нужно правильно понимать и применять к своей жизни, мало увлекаться художественной литературой, даже «античной с примесью философии», мало писать хорошие сочинения и получать за них премии. Нужно учиться жить. Этого, к сожалению, не проходят в школах. А нужно бы. Больше того, оторванность от жизни, а то и некая идеализация ее и абстрактно-романтический настрой, с которым иногда выходят ребята из стен школы, делают их беззащитными перед прозой действительности, перед недостатками и злом, с которыми они могут встретиться.
«Окончив школу, я спустился в недра земли, и вот здесь начали рушиться мои иллюзии о жизни. То, что дала мне школа, не нашло поддержки в горняцкой жизни, все лучшее оказалось иллюзией», — говорит один, видимо очень хороший человек, воин Советской Армии.
«До 18 лет я знал жизнь лишь по книгам, а когда столкнулся с лицемерием и ложью, обманом, расчетом и подлостью, возненавидел многое и, когда был приглашен на преступление, в которое до последнего момента не верил, пошел на него, подхлестнутый оскорбительным словом «трус». Неверные представления о жизни, человеческом достоинстве, благородстве и подлости сделали меня преступником», — анализирует другой.
