Сознание вернулось к Андрею, когда бой уж затихал на другой стороне балки. Андрей подполз к Федору Кузьмичу. Старик был жив и пытался на локте приподняться. Но из его простреленной шеи хлынула кровь. Судорожно ловя ртом воздух, он снова упал навзничь.
— Умираю, сынок, — прошептал Федор Кузьмич бескровными губами. — А она, может, уст… — не договорив, он дернулся несколько раз всем телом и вытянулся.
— Папаша, да как же так? Папаша! — тряс его Андрей. Потом взял садовода на руки и понес.
Всюду валялись вырванные с корнями деревья. Еще живые, изрубленные осколками, они цеплялись за его окровавленную гимнастерку искалеченными ветвями, плакали сочащейся сердцевиной, словно молили о помощи. Андрей все убыстрял и убыстрял шаги в неодолимом стремлении увидеть маленькое курчавое дерево у колодца, о котором говорил старик.
— Должна уцелеть… Обязана, — упорно твердил он сквозь стиснутые от боли зубы и бежал с мертвым телом садовода на руках.
В нескольких шагах от колодца Семушкин остановился: устало шелестя изорванными листьями, яблоня упрямо тянулась к первым лучам солнца, и на ее омытых красным восходом еще слабых ветках наливались жизнью первые золотистые плоды.
— Уцелела ведь!.. — точно не веря своим глазам, Андрей подошел еще ближе, и его запекшиеся губы задрожали:
— Слышишь, отец, стоит. Уцелела-таки!
