Вашенцев знал наперед, что заставить Крупенина каяться — дело весьма нелегкое. Но майору хотелось добиться своего во что бы то ни стало.
— Послушайте, Крупенин, неужели и теперь вы не видите, что Красиков разгильдяй? И вообще, зачем вам нужно раздувать этот костер, когда можно без труда затушить его?
— Это вы раздуваете, товарищ майор, — возразил Крупенин.
— Я?.. Мило-весело! Может, расшифруете эту свою реплику?
— Позвольте, позвольте, — вмешался вдруг Осадчий. — А вы сами-то уверены, что Красиков разгильдяй?
Вашенцев недоуменно развел руками:
— Странный вопрос, товарищ полковник.
— Вот как? Зачем же вы задали его Крупенину?
— Крупенин защищает Красикова, товарищ полковник.
— А вы, значит, обвиняете? Интересно. У вас как в суде. Ну что ж, тогда и мне кое-что выяснить позвольте… Скажите, известно ли вам, что произошло дома у Красикова? Почему его мать лежит сейчас в больнице? Почему, наконец, он скрывает это все от друзей и от вас лично, товарищ майор?
Глаза Осадчего, как острые буравчики, впивались в Вашенцева.
— Вы хотите сказать, что нам не следует разговаривать о своих делах на бюро? — спросил Вашенцев.
— Наоборот, — возразил Осадчий. — Это очень хорошо, что вы собрали бюро. Но вы старательно уходите от главного.
— А именно? — Вашенцеву не хотелось терять своей независимости.
— Людей вы своих не знаете, — продолжал Осадчий. — И узнать не стараетесь. По внешним признакам судите: написал курсант рапорт — плохой, сказал что-то необдуманно — тоже плохой. А почему плохой? По какой причине? В чем, так сказать, соль? Ключ в чем?
Глаза-буравчики не отступали от Вашенцева, так и кололи его. Нужны были усилия, чтобы выдержать этот взгляд. А тут еще члены бюро, будто сговорившись, поддакивать Осадчему стали: верно, дескать, есть грех такой в дивизионе.
— Разрешите мне? — попросил слова Крупенин и встал, упершись, ладонями в спинку стула. — Я вот что скажу, товарищи. Нас волнуют сейчас неприятности, связанные с Саввушкиным и Красиковым. Это понятно. Конечно, жить спокойно куда лучше, нежели в тревоге и неприятностях. Но ведь речь-то идет о людях, о наших младших товарищах. Так почему же мы не спросим себя: а что каждый из нас сделал, чтобы помочь, например, Красикову?
Вашенцев заметил с иронией:
— Кто хочет учиться, тот учится без помощи.
— А я не убежден, что у Красикова нет желания учиться, — сказал Крупенин. — Я убежден в другом. Мало у нас чуткости, товарищи. Не всегда мы серьезно задумываемся над судьбой того, кто нетвердо идет или оступается.
— Верно, — согласился Осадчий.
— Так то же другой вопрос, товарищ полковник, — сказал озабоченно Вашенцев. — К нему и подготовка нужна иная. Нельзя же так: начали о дисциплине, а теперь…
— Это один вопрос — дисциплина и чуткость, — возразил Осадчий. — Но подготовить, бюро для его обсуждения действительно надо. А вы собрались, я вижу, так, налегке.
Кто-то подсказал:
— Может, отложить тогда заседание?
— Конечно. Зачем же обсуждать с ходу…
Вашенцев подумал: «Может, и в самом деле отложить? А то ведь Осадчий теперь так и будет стоять на своем. Да и Крупенин при нем уж чересчур храбрым сделался».
— Ну что же, отложить — так отложить, другого ничего не придумаешь, — сказал Вашенцев. — Только записать нужно, чтобы в следующий раз Крупенин пришел на бюро не с этим своим «убежден» или «не убежден», а пусть объяснит серьезно, почему ушел Саввушкин и почему продолжается возня с Красиковым?
— И бюро чтобы знало, — вставил Осадчий.
— Так это само собой, — ответил Вашенцев.
— Нет, не само собой, — настойчиво поправил его Осадчий. — Это главное, это нужно понять каждому…
После заседания, когда кабинет опустел, Вашенцев оделся, потушил свет и, задумавшись, остановился у окна. Ему было хорошо видно, как вышел из подъезда полковник Осадчий и заторопился вслед ушедшим вперед офицерам. Вот он поймал за руку Крупенина и, задержал его под ближним фонарем, наверное, для того, чтобы поговорить наедине. «Странно, — подумал Вашенцев. — Неужели не наговорились».
Осадчий и Крупенин, постояв немного, ушли. Но Вашенцев уже не мог успокоиться. Пока запирал дверь и спускался по каменной лестнице вниз, потом брел, не торопясь, через двор училища к проходной, все время думал, что теперь, конечно, Осадчий от дивизиона не отцепится, что ему, Вашенцеву, нужно будет ухо держать востро, чтобы снова не влипнуть в какую-нибудь неприятность.
