– Не, мужик всё одно нужен, – возразила мать. – Вон возьми хоть бабу Алёну…
Баба Алёна с мужем успела пожить не больше недели, даже ребёнка не зачала, как грянула война. С войны муж не вернулся, так всю жизнь одна и прожила.
– Чуть что – крышу покрыть, дровишек с лесу подвезти, картошку окучить – ищи кого-нибудь, поллитруху готовь. Да ещё при этом попроси, на колешки перед ним, а он ещё изгаляется. Это ж тоже не жизнь! Да и детишки вроде нужны. Как же без детишек? Они ж тебя обихаживать будут на старости лет. Об этом ведь тоже заране подумать надо.
– Так, значит, по-твоему, мне соглашаться?
– Не. Надо не надо – ты сама про себя решай. Я токо к тому, что жить-то с умом надо, а не то что «красивый – некрасивый»… Да он, по-моему, не такой уж и урод. Чего тебе вдруг в нём так не поглянулось? Ну, может, тощой, так ведь это дело наживное, мясо-то себе всяко нарастит, были б кости. А тощие, я тебе скажу, даже лучше. У них, я давно заметила, всё как-то сноровистее получается, ленятся меньше.
– Ну, допустим, выйду я за него… Я ж уеду от вас. Останешься тут одна. Ничего? Не боязно?
– Ничего. Как-нибудь… Да и Колька с Олюшкой подрастают. Скоро мне в помощники будут. Так что ты про нас не думай! Ничего, справимся, нам не впервой. Ты свою судьбу бабскую устраивай.
Свадьбу справили в начале декабря, когда предзимние хлопоты в основном были уже закончены: озимые давно посажены, собранные этой осенью овощи перебраны и укрыты, печи подмазаны, крыши покрыты, а простенки, где надо, утеплены.
Справляли свадьбу в два этапа. Первый день в Сосновцах. Отчасти из-за того, что Волга к этому времени ещё не успела как следует стать, лёд схватил реку ненадёжно и многие из родственников молодожёнов, особенно пожилые, остерегались по нему идти. Другая причина крылась в венчании. В самом Кошкино такой возможности не было: Успенский собор с незапамятных времён использовался под какие-то склады, зато в селе Охотино церковь была открыта и даже батюшка имелся. Правда, совсем-совсем старенький. И голос у него был тихий-тихий. Настолько тихий, что во время венчания почти никто, в том числе и молодые, ничего не разобрал. Что, в общем-то, было и не важно, поскольку ни Надя, ни Павел в Бога, естественно, не верили и, будь на то их воля, вообще бы обошлись без венчания. Вот ЗАГС – другое дело.
На следующее утро молодые и часть родственников перебрались в Кошкино, и свадебное торжество возобновилось с новой силой.
Дом у Федорычевых (такой теперь была Надина фамилия) оказался действительно вместительным – пятистенок, никакого сравнения с её скромным отчим домишком, и франтоватым: резные оконные наличники, такие же резные, крашеные кружева-подзоры по всему фронтону и деревянный петушок на крытой железом крыше. Молодым выделили отдельную половину. Одарили полдюжиной кур, парой гусей, одним подсвинком – для начала вполне достаточно. Снабдили всем необходимым для жизни – мебелью, посудой, постельным бельём. Словом, живи да радуйся.
К мужу Надя постепенно привыкла. Перестала замечать его худобу. И не то чтобы он стал ей нравиться, но и больших изъянов в его внешности больше не находила. Ссориться ссорились – как же без этого? Особенно когда лишку выпьет. Бывало, доводил Надю до слёз. Но зато и мирились. Не могло её не радовать, что Павел действительно оказался справным хозяином, не лентяем. Устроился на работу автослесарем в ПМК. Сама же Надя предпочла работу в валяльне. Дело это ей было отчасти привычно: у них в доме какое-то время держали овец, и, как обращаться с овечьей шерстью, она уже худо-бедно знала. Это-то и решило её выбор в пользу валяльни. Потом, правда, пожалела: могла бы с её грамотностью найти себе что-то достойнее, но… Как сразу получилось, так и получилось, а бегать с места на место – не в её правилах. Таких «побегушек» она сама не уважала. В валяльне испробовала на себе все стадии обработки: и на «волчке», где первый раз разбивают доставленную из местных деревень шерсть, и в чесальне, и на обмолотке, и в катальной, и на растяжке, и даже постояла у сушильной печи. Всегда и везде, на любой операции, отличалась исключительной добросовестностью, пользовалась неизменным уважением и товарок по ремеслу, и начальства. Её при каждом торжественном поводе хвалили, премировали, фото никогда не убиралось с Доски почёта. Лишь время от времени, по мере того как бежали годы и неизбежно старилось её лицо, один снимок сменял другой. Словом, была, что называется, человеком на своём месте.
