Андрей колюче тронул меня небольшими светлыми глазами. Он показался мне суровым и неприветливым. Но тут я вспомнил моего рыжего друга: «Все бедные люди — братья» — и решил, что Андрею не с чего плохо ко мне относиться. Я не ошибся. Он подошел и сказал угрюмым, но добрым голосом:
— Исты хочешь?
Я несколько раз кивнул головой.
И сразу на столе появились миска горячего борща, сало и хлеб. Андрей достал из-за голенища и протянул мне деревянную, облезлую, с обкусанными краями ложку. Но мне казалось, что я никогда не видал лучшей ложки, когда, зачерпнув золотистого, наваристого борща, поднес ее к губам. Однако отправить в рот эту чудную ложку я не успел.
В кухню вернулся хозяин.
— Еще не зробил, а жрешь? — сказал он тяжелым голосом.
Но тут за меня вступился Андрей:
— Нехай покушает хлопчик — его ж ветром с коня сдунет.
— Ладно, ладно, — проворчал хозяин, вынул из жилетного кармана большие серебряные часы, приложил к уху, затем ткнул в них пальцем и приказал: — Чтоб через полчаса выезжали на хутор.
После его ухода я спокойно поужинал.
Когда я вышел во двор, там стояли три подводы, около них возился Андрей.
— Сидай, хлопчик.
Андрей отвалил тяжелый засов, распахнул ворота, прикрикнул на волов, и возы гуськом потянулись на улицу.
Нет хуже езды, чем езда на волах — медленная, тягучая, под однообразный скрип ярма. Табор тоже не вскачь кочует, но куда волам до наших цыганских лошадок! Даже усталая коняга под горку затрусит, а в близости привала, будто чуя отдых, непременно перейдет на рысь. Волы же никогда не меняют шага: но ровной ли дороге, под гору или в гору бредут они все той же тяжелой, медленной поступью. И скрипит, скрипит ярмо, будто по сердцу водят пилой, а кругом пустая, выжженная солнцем степь, а впереди маячит черная сутулая спина Андрея, глухим, низким голосом поющего песню:
Странно, я много раз слышал потом эту песню. Она звучала задумчиво, с легкой грустью, но Андрей пел ее так печально, протяжно и уныло, что долгое время «Зеленый дубочек» казался мне самой безотрадной песней на свете.
А может быть, печаль была у меня на сердце. Разлука с матерью, гибель Пети, смерть бабушки, потеря рыжего друга, мое полное одиночество — все страшное, пережитое мной за последние дни, новой болью обрушилось на мою детскую душу. Что-то забилось, задрожало в горле, но я не заплакал. Я вспомнил слова моего рыжего друга: «Стисни зубы и молчи» — и страшным усилием сдержал слезы.
Высоко в небе прошла стая лебедей. Я позавидовал птицам. Если б мне крылья, я облетел бы всю землю и отыскал свою маму…
Неприметно я задремал и проснулся уже ночью, от холода. Небо было набито звездами, и от этих звезд будто лилась в меня ледянящая стужа, зубы до боли выбивали дробь.
— Гей, хлопчик! — послышался голос. — Накось, укройся кожушком!
Надо мной склонилась длинная фигура Андрея. Я взял кожух и, проникнувшись мгновенным доверием к этому угрюмому, но доброму сердцем человеку, спросил:
— Дядя Андрей, а ты не знаешь, что с рыжим парнем сделали?
— Яким рыжим?
— Ну… рыжим… Мы с ним в холодной сидели… Который кулака убил…
— Мабуть, тюкнули… — равнодушно проговорил Андрей.
Я схватил его за руку:
— Ты правду говоришь?
— Та почем я знаю?.. Який рыжий? Тут с полстаницы рыжих…
То ли Андрей и верно ничего об этом не знал, то ли не хотел встревать в чужое дело.
На хутор мы прибыли за полночь. Посреди пустого поля стояла наспех сложенная хата. Это и был хутор.
Андрей стал распрягать волов; из дома в помощь ему вышли заспанные, всклокоченные работники. Я задремал стоя, привалившись спиной к теплой дневным теплом стене избы. Сквозь сон я услышал голос Андрея:
— Пидем до хаты, хлопчик.
В полудреме я последовал за ним, слышал, как Андрей кому-то сказал:
— Та наездника привез…
Затем я повалился на расстеленный Андреем кожух и сразу забылся черным, без сновидений сном.
Ранним утром мы отправились в поле. Здесь поднимали целину большими, тяжелыми плугами. Вспашка была очень глубокой — в один плуг запрягали две-три пары волов. Впереди пускали всадника, он указывал путь волам.
Привели лошадь, высокую, костлявую клячу с острым, как ребро ящика, позвоночником. Я с трудом вскарабкался на эту клячу и уцепился за гриву.
— Держать по борозде! — строго сказал чернобородый человек, как я вскоре узнал — старший работник.
И мы тронулись в путь.