Валерий МУХАРЬЯМОВ — родился в 1948 году в Москве. Окончил филологический факультет МОПИ. Работает вторым режиссером на киностудии. Живет в Москве. Автор пьесы "Последняя любовь", поставленной в Монреале. Проза публикуется впервые.
Десятиклассник Борька Финкильштейн жил с родителями в старом выкрашенном в казарменно-желтый цвет деревянном бараке, все еще патриархально дымившем печными трубами вблизи одной из московских высоток, несмотря на уже названную дату прихода Коммунизма.
Финкильштейнам принадлежала небольшая комната на первом этаже с выходившим на дровяные сараи окном, между рамами которого лежала присыпанная конфетти и дохлыми мухами темно-серая вата. Летом под окном буйно цвели неизменные золотые шары, а зимой из-под снега торчали ржавые листы железа и спинки кроватей, служившие забором для палисадника.
Так уж получилось, что под крышей этого уникального по жизнестойкости двухэтажного сооружения среди прочих жильцов нашли приют семь или восемь еврейских семей, за что барак и получил свое гордое название “Еврейский”. К слову сказать, он на том же основании мог бы называться татарским, армянским и даже, с небольшой натяжкой, монгольским, поскольку угловую комнату прямо напротив единственной на восемнадцать семей уборной занимал настоящий монгол с редким для потомков кочевых пастухов именем Ленин.
Когда-то романтический вихрь революции закружил его будущих родителей и, уведя от родной юрты на бескрайние просторы России, нашептал это скромное имя для их первенца. Борька знал, что мать Ленина вскоре умерла от тифа, а отец, попав во время войны в страшный фашистский плен, так и сгинул где-то в лагере под Воркутой.
Каждую весну, когда в бараке открывался второй вход, всерьез называемый парадным, и свежий воздух изгонял из коридоров скопившийся за зиму запах жареного лука, прелых валенок и коммунальной уборной, в сумрачных местах общего пользования вспыхивали разговоры о светлом будущем. Нет, не о том будущем, уже авторитетно обещанном и основанном на общественной собственности на средства производства, а о более камерном — в масштабе отдельно взятого Еврейского барака. Будущем, должном, по мнению жильцов, наступить все-таки раньше, чем всеобщее равенство и счастье. Речь шла о получении нового жилья.
В связи с этим, привычно и споро создавалась инициативная группа, во главе которой неизменно вставала старая Маркариха — армянская большевичка, лично знавшая всех двадцать шесть Бакинских комиссаров. Перво-наперво под ее неподкупным взором обновлялись списки жильцов, имевших подтвержденные наградами заслуги перед советской властью и мировым коммунистическим движением. Отдельным списком шли те, кто, имея заслуги, к наградам представлен не был, и наоборот. Строго сверялось с домовой книгой наличие в семьях новорожденных и, не менее строго, отсутствие уже умерших.
И, наконец, на свет извлекалось заключение какой-то очень важной комиссии о непригодности барака к проживанию. Документ был настолько стар, что выцветшая печать походила на бледный чертеж подшипника, а от подписи председателя комиссии сохранились только три начальные буквы, образовавшие абсолютно здесь неуместное слово “Кал”. Утверждение ветерана барачной жизни бабушки Смирновой, что подпись принадлежит “всесоюзному старосте” Калинину, вызывало некоторое недоверие.
Иногда хождение с этими бумагами по многочисленным инстанциям и составление коллективных писем в газету “Правда” приводило к определенным результатам: в барак приезжали с проверкой очень степенные мужчины в сетчатых шляпах и настолько же серьезные дамы в мужских пиджаках, избегавшие в силу своей серьезности заходить в дверь напротив ленинской комнаты. Они, в лучшем случае, заглядывали в раковину с забившейся по углам картофельной шелухой и, подставив палец под витую струйку воды, обязательно восклицали: “О, вода!”, как бы завидуя жильцам, обладающим этим благом цивилизации.
Все эти проверки Маркариха целиком относила на счет своих личных посланий Анастасу Ивановичу Микояну, написанных на родном языке адресата с неизменной подписью: “Член Партии Большевиков с 1906-го года Сирануш Маркарян”.
Каждый раз после отъезда очередной “самой последней и решающей” комиссии жильцы впадали в коллективное помешательство: вновь внимательно пересчитывались собственные дети и жившие за занавесками бабушки; срочно обострялись болезни, несущие угрозу не только соседям, но и всей окружающей среде; одинокие старухи, не претендующие на отдельные квартиры, подобно будущим космонавтам, исподволь проводили тесты на психологическую совместимость с такими же одинокими и не претендующими; беременные требовали от врачей справки о своей беременности и очень расстраивались, если таковая не подтверждалась.
Все были охвачены безумной борьбой за этажность, метраж, многокомнатность, раздельность и солнечность будущего жилья.
Порой это принимало такие уродливые формы, что даже невозмутимый Ленин, служивший психиатром в привилегированном сумасшедшем доме, и тот однажды, не сдержавшись, покрутил у виска пальцем, когда бабушка Смирнова предложила идти всем “сообчеством” в исполком за ордерами, пустив впереди малолетних детей с иконами.