Машка хоть и была моей подругой, но недостатки я ее видела. Она по-мещански узкомыслящая, и если кто-то отличался, тем более, по национальному признаку - а если еще и успеха добился - то Маша его обливала тонной презрения. Она мыслила шаблонами, была суеверной и не любила евреев. Родители ее под стать, так что неудивительно, что подруга выросла такой. Но все-таки, несмотря на недостатки, Машка верная, преданная и за своих всегда горой. Да и дружим с пеленок.
Но Марат ей не нравился. Не раз я слышала, как она его костерит. Пугает меня, мол, паранджу на тебя наденет, запрет в доме и заставит детей пачками рожать. Я только смеюсь. Ее предубеждения очень часто ухудшают зрение. Она совсем Марата не знает.
Скоро девушки потеряли интерес к Саше, да и та к нам в компанию не стремилась, предпочитая свои дела нашим посиделкам. Хотя звали.
Вообще, Саша росла очень замкнутой и нелюдимой. Не любила людей, и иногда мне казалось, что любое общение с ними для нее пытка. Вынужденная мера.
На лице девочки всегда холодное выражение, от которого и без того слишком специфичное лицо становилось почти отталкивающим. И слишком цепкие глаза. Единственное, что в Саше не застывало в ледяной маске. Когда я вспоминала девочку, на ум приходила змея. Большая, холодная, неподвижная. Саша такая же. Неподвижная, ледяная - она могла на одном месте просидеть несколько часов, не двигаясь вообще. С застывшим лицом, и только черные цепкие глазки следят за действиями, происходящими поблизости. В глубине души я была ей почти благодарна, что она уходит на кухню и не нервирует девчонок. Я привыкла. Они - нет.
Все изменилось после того как мы с Маратом приехали с ужина в честь юбилея пожилой пары, которая была хорошими друзьями моих родителей. Что-то там сорвалось, и торжество отменили, сославшись на туманные причины. Мы не расстроились, ибо ничего интересного там быть не могло. Купили рулет и вернулись домой...застав Сашу. Необычную Сашу.
Она выглядела...странно. Всегда холодная, вся в себе девочка, откалывающая такие номера, повергла меня в шок. Не каждый день я вижу эту Сашу. В моем платье, воинственно размахивающая и стучащая по гитаре, девочка подпевала какой-то какофонии, которую мы с Маратом услышали еще на первом этаже. Я еще удивлялась, кто в здравом уме эту тарабарщину слушает.
Саша была...живая. И пусть выглядела нелепо в моем платье, которое было велико ей размеров на пять, так что оголяло одно худое плечо. Острые локти расставлены в разные стороны, а гитара в тонких руках кажется невыносимо большой. А когда Марат стукнул по магнитофону, вырубая завывания, и Саша к нам повернулась...Я не знала - то ли плакать, то ли смеяться. Странная, с этой помадой, из-за которой выглядит как клоун, с неровными разметавшимися черными волосами, короткие пряди которых торчат в разные стороны...
Саша всегда казалась мне замороженной и даже мертвой, слишком старой для своего тела и возраста. Это пугало и заставляло задаваться вопросом - а надо ли спасать дряхлую старушку, изборожденную глубокими морщинами? В девочке чувствовалось отчаянье и покорность судьбе - но не обстоятельствам. Эта покорность напоминала ту, которая наступает перед смертью. За пару часов, может быть больше. А Саша в таком состоянии жила всегда.
Опровержение стояло перед моими глазами - запыхавшееся, с каждой секундой все сильнее краснеющее, но живое. Задорное, веселое - как и полагается девочке, ребенку пятнадцати лет. И мне было не жаль платья и испорченной помады, чтобы увидеть Сашу такой. Потому что все чаще мне казалось, что мы делаем это зря. Теперь вижу - не зря. Пусть требуется много времени, но она отогревается. Лед, покрывавший девочку и пробравшийся к ней вглубь, постепенно тает. Она уже не бесполое животное, ощеривающееся на всех и каждого, она человек - со своими интересами, предпочтениями и желаниями.
В то время мне важно было знать, что это все не просто так, не в молоко уходит. Просто больно и неприятно постоянно осознавать, что все твои старания бесследно исчезают, растворяясь в бездне темноты.
Как я потом поняла, Саша воспринимала свое поведение в тот вечер как слабость. И говорить о нем не любила. Хотя Марату нравилось над ней подтрунивать поначалу, наблюдая, как бледное лицо пунцовеет с каждой секундой сильнее, а из ушей чуть ли не идет пар. Но я давно заметила, что девочка болезненно-самолюбива, а значит, малейшее напоминание о промахе, и она замкнется в себе.
Закроется, и достучаться до нее больше не получится.
