Во-первых, мне тяжело понять то, как люди могут выбирать себе профессией настолько неустойчивую и переменчивую штуку как искусство. Художники, писатели, актеры - это шаткие профессии, неспособные обеспечить уверенности в завтрашнем дне, а талант - весьма субъективная фигня, которая чаще всего, если и приносит успех, то только после смерти. Во-вторых, все искусники заранее, без всякого знакомства с ними, казались мне людьми не от мира сего.
Рита только помогла укрепиться в сознании сложившемуся у меня стереотипу. Она была странной, постоянно витала в облаках, сопровождая свои полеты легкими улыбками, и вечно что-то рисовала, чертила или писала. У нее вообще один чемодан оказался целиком забит разными приспособлениями для рисования, а через пару дней после ее переезда наша комната пополнилась мольбертом, который практичная я поставила так, чтобы загородить крупную продувающуюся дыру в стене. Хоть толк какой-то будет.
— Мне тут немного неудобно будет рисовать, - робко подала она голос.
— Меня не волнует. Так теплее. Наше - или лично мое здоровье, если так угодно - дороже твоего удобства, - парировала я, собираясь биться до конца.
Она не билась. Она вздыхала, смотрела по-доброму и оставляла все так, как есть.
У них с Оксаной было одно важное и, наверное, самое главное отличие, которое, по сути, примирило меня с Ритой и заставило…не полюбить ее, но хотя бы принять. Ксюша без сомнения была добрым, мягким, чутким, отзывчивым, - в меру сил и собственного удобства, конечно - сострадательным, воспитанным, но…слепым человеком. Рита же…она все видела и видела правильно. Другое дело, что она, видя пороки и недостатки, всех любила. Абсолютно всех.
Как-то раз я, вернувшись домой, застала девушку на кухне с напивающейся Лёней. По крайней мере, рядом не было пьяного сожителя. Зато бутылки водки и самогонки находились под рукой. Лёня, одной рукой подперев пухлую щеку, а другой - размахивая мутным стаканом с не менее мутной жидкостью перед лицом Ритки, со слезами и подвываниями жаловалась и изливала душу. Рядом с Риткой тоже стоял стакан, правда, полный, а сама девушка, сочувствующе склонив голову, понимающе кивала. На молодом лице читалась жалость.
— Понимаешь?! - кричала женщина, но пропитый голос не мог взять нужных октав. Больше напоминало исступленное карканье. - Ты что думаешь, я в молодости такой вот жизни хотела?! Не хотела я ее ни черта! За что мне все это? Мне же много не нужно было, понимаешь?!
— Я понимаю, - девушка успокаивающе погладила хозяйку по плечу и страдальчески свела брови, будто разделяла горе этой алкашки. - Но все может измениться. Вы должны верить. Разве вам не хочется это исправить? Разве об этом вы мечтали? У вас вся жизнь впереди, тетя Лёнь. Вам же столько, сколько и моей матери, да? Тридцать семь?
У меня едва не отвисла челюсть, когда Леонида, всхлипнув, кивнула.
— Тридцать семь, - продолжила успокаивать Рита. - Очень мало. Вы молодая, красивая женщина. Вам просто нужно чуточку, самую капельку захотеть измениться!..
Неожиданно женщина со всей дури стукнула себя кулаком по груди.
— Да я хочу! Хочу! Но кому я такая…
И в завершающем аккорде она патетично уронила голову на руки и зарыдала, не замечая ничего на свете.
Пользуясь моментом, я зашла на кухню, рывком подняла Риту с табуретки и почти пинками загнала в комнату. После чего забаррикадировала дверь и подперла ее чемоданом, с трудом его подняв.
— Чего ты хотела добиться?
Она робко сложила ладошки и виновато потупилась.
— Я хотела ей помочь. Она несчастная женщина.
— Помочь, значит? Шла бы ты, проповедница х*рова, в церковь и там людям помогала.
— Ей тоже помощь нужна.
— Ей не помощь нужна! - не сдержавшись, рявкнула я. - А бутылка! Ты хоть понимаешь, чем твоя отповедь закончится? Хочешь расскажу? - глаза сузила и угрожающе нависла над идиоткой. - Придет ее Толенька домой, она захочет его прогнать. Сопли, слезы, крики всю ночь…Он расквасит ей морду, разорется, побьет все то, что у них на кухне еще осталось. А потом, радость моя, захочет узнать, кто вложил такие чудесные мысли в плешивую пропитую головку. И не дай тебе бог, которого ты так любишь, - презрительно губы скривила, покосившись на несколько икон, которые привезла Рита и повесила в углу, - выйти из комнаты в эту ночь. Потому что Толечка мозги твои никчемные по стене размажет и никто - даже эта несчастная! - за тебя не заступится.
Рита испуганно сглотнула, но не сделала ни одной попытки отстраниться или отшатнуться, чтобы увеличить между нами расстояние. Огромными глазами хлопала, со страхом на меня глядела, но всепрощающе не отступала.
— Она заслуживает сострадания.
— Она заслуживает, чтобы ее во сне придушили подушкой, а не сострадания.
— У нее тяжелая и несчастная жизнь.
