Пересекая зал ресторана, Костя не удержался и состроил зверскую рожу каким-то девицам, а на улице сокрушенно заметил, хлопнув себя по животу:
– Нет, Ромка, что ни говори, а нажраться за такие деньги не самое большое удовольствие. Сколько раз могли бы сходить в кино…
– Ты бы еще подсчитал, сколько стаканов газировки мог купить, – с презрением отозвался Роман.
В буфете на очередной перемене Роман пятился спиной, выбираясь из толпы, со стаканом горячего желтого чая и толкнул Наташу. Бутерброд с маслом, который она подносила ко рту, церемонно оттопырив в сторону мизинчик, вырвался из руки и, перевернувшись в воздухе, прямо-таки влип в пол. Роман обескураженно смотрел на Наташу. Она плотно сжала свой маленький ротик, верхняя губа еще больше нависла над нижней, делая его похожим на клювик. И вся она встрепенулась, как встревоженная птица, и, вытягивая шею, уставилась на Романа немигающим взглядом. Роман окончательно стушевался. Ему отчаянно не хотелось цепляться с Семенцовой.
– Ничего не попишешь, всемирный закон подлости, – поддевая носком бутерброд, прилипший к полу, посочувствовал он.
– Что-оо? – переспросила Наташа, с деланным ужасом округляя свой птичий ротик и глазки под стеклами очков.
– Ничего не поделаешь, Наташа, на всем земном шаре бутерброд почему-то падает на землю маслом вниз. Поэтому так и назвали – всемирный закон подлости, – попробовал он пошутить.
– Это уж слишком, – поджала Наташа губки. – Всемирный закон не подлости, а грубости. Впрочем, от тебя и не такого можно ожидать.
– Ну что ты придираешься? – не на шутку огорчился Роман. – Вот дуреха…
– Я придираюсь? – закричала Наташа. – О небо!.. Я дуреха? А кто ты, Гастев? Ты грубиян, нет, ты просто хулиган, ты…
Но Роман уже без оглядки бежал от нее, оставив на столике так и нетронутый стакан с чаем.
На лестнице обогнал Катю. Почтительно поклонился, хотя они уже десять раз виделись, рукой приподнял воображаемую шляпу. Строгая девушка лишь неопределенно кивнула своей аккуратной головкой.
Катя вызывала у Романа пристальный, нескрываемый интерес. Она это чувствовала, но никогда не подавала виду и вообще, не в пример другим девочкам, словно бы не замечала его. Однажды на Костин вопрос Роман отозвался о Кате:
– Слишком правильная девочка. Одно это уже ненормально… – Помолчав, он добавил: – Хотел бы я только знать, что у нее за душой.
Она романтик, – сказал Костя. – Разве не видно?
– Мне – нет, – сказал Роман и, лукаво блеснув глазами, предложил: – Давай-ка спроси у нее.
Они подошли к Кате.
– А ну, комсорг, открой тайну. Только сразу, не думая. Чего стараешься? Боишься быть обыкновенной?
Катя не улыбнулась, как улыбнулась бы любая другая из школьных девчонок, не смутилась, как могла бы смутиться иная. У нее лишь вопросительно поднялись брови. Она не поддержала полушутку-полудерзость Романа. Она требовала к себе достойного отношения.
Роман перестал улыбаться, сбавил тон и повторил вопрос. Катя вздернула головкой:
– Нет, я хочу, чтобы все обыкновенные были необыкновенными!
Роман поклонился и отошел. Костя, довольный, хлопнул с силой кулаком о ладонь. Катя усмехнулась им вслед.
– Эй, Гастев! – крикнула она. – Минуточку.
Они с Костей разом обернулись.
– Чего изволите? – предупредительно произнес Роман.
– Один философ даже днем ходил с фонарем. Когда его спросили, для чего он это делает, он ответил: «Ищу человека». Так вот. Найди и ты того, на кого бы хотел быть похожим.
– А ты нашла?
– Нашла.
– Кто же это?
– Данко.
– А по-моему, этот философ искал истину, – нерешительно высказался Костя.
– Какая разница? – заметил Роман и обнял Костю за плечо. – Пойдем, друг. Искать человека…
А в классе Женя предупреждает:
– Мальчишки, не забудьте, сегодня в шесть репетиция. Слышь, Черникин, тебя это тоже касается.
Тот старательно делает вид, что ничего не слышит, копается в портфеле, перекладывает учебники, тетради.
– Юра! Юра! Черникин! – настойчиво зовет его Женя. Она покачивает головой, и будто солнечный золотистый нимб плещется вокруг ее лица.
– Ах, да, сегодня репетиция, – словно спохватывается Черникин и широко, от всего сердца, улыбается. – А я не приду. Не могу.
– Почему? – мгновенно гаснет ответная улыбка Жени.
– А у нас киносе… – поет Черникин на мотив «А у нас во дворе…» – А у нас будут съемки… И нельзя разорва… разорваться никак… – Он взмахивает руками, как балерина.
Черникин – позер и шутник. В восьмом и девятом его дразнили Скалозуб. Сейчас уже прозвища не в ходу, стали старше.
Женя отходит огорченная. На ее пути Костя и Роман.
– Костя, не забыл?
– Помню, помню, – поспешно кивает Костя. – Приду.
– А ты, Роман? – быстро обращается она к Роману, и в голосе ее что-то изменилось.
Роман мнется:
– Ладно, приду. При условии, если ты возьмешь надо мной шефство.
Женя бросила на Романа взгляд, к которому была примешана ну самая малая толика чего-то такого, непонятного, и помчалась дальше.
На репетицию Роман опоздал. Он осторожно зашел в темный актовый зал. Лишь сцена была слабо освещена. Осторожно прикрыл за собой дверь. Рядом стояла Марианна – даже не посмотрела на него: она полностью поглощена делом.
