Прошли подготовительные к Великому посту недели. Я в своих проповедях сказал, в сущности, все, что хотел сказать. Мы призваны прозреть, мы призваны твердым, спокойным взором посмотреть в лицо окружающих нас людей и не испугаться их суда, мы призваны оторвать наш взор от человеческих лиц и вперить его в лик нашей совести. Мы должны услышать ее голос, но вместе с этим не потерять надежды, потому что, как мы ни были бы грешны, у нас – как у блудного сына – есть Отец, Бог, и Он верен, верен до конца. К Нему мы должны устремиться, встать перед лицом Страшного суда о том, что любви-то в нас не оказалось. Речь не идет об отдельных поступках, а именно о том, где же была любовь? Юноша сказал своему отцу: ты мне не нужен, ты мне помеха, ты стоишь на моем пути, мне нужно все то, что ты мне можешь дать; дай, будто ты уже умер, договоримся, что для меня тебя больше нет, а твое будет моим (Лк 15:12), – разве мы не говорим то же самое Богу все время, повторно, жестоко, легкомысленно, глупо: дай, дай! И как только мы получили, мы это уносим и растрачиваем. Но Отец верен. Однако когда мы предстаем перед Ним вновь, встает и перед нами вопрос: где же была любовь? где она теперь? что нас вернуло в отчий дом? Голод, тоска, обездоленность, одиночество – без них мы не опомнились бы. Понятно тогда делается, почему Павел так благодарил Бога за трудную, скорбную, многострадальную жизнь: она ему не давала забыть Бога (Рим 5:3-5).
Я говорил о том, что, когда мы будем каяться, мы должны каяться каждый за себя, мы должны каяться все друг за друга, мы должны каяться как одно целое – тело, общество, каждый за себя – в тех грехах, которые будут исповеданы и которые мы за собой знаем, каяться в том, чем мы себя изуродовали, в том, что мы прошли мимо предложенной нам цели, каяться в том, чего мы не сделали для другого, и в том, что мы принесли горького, разрушительного в его жизнь. Мы должны каяться и как общество. Хомяков говорил, что Церковь – это общество, организм любви{230}, – разве можно себе представить, что кто-нибудь нашу общину так назовет? Есть любовь – но как легко она разбивается о раздражение, о сплетни, о недружелюбие, как она хрупка! Люди должны были бы, приходя к нам, окунуться в любовь и исцелиться, стать цельными душой – и как это трудно дается! Каждый из нас за это несет ответственность. Легко указать ответственность священника, мою ответственность в том, что не сделано, в том, что сделано плохо, и в этом я буду каяться и каюсь. Но в Теле Христовом – не только те люди, которым поручена та или другая задача жизни: все, все должны участвовать в созидании этого чуда взаимной любви и любви к Богу. Каждый из нас несет на себе ответственность. Но раскаяние – это еще не покаяние: обнаружить в себе грех и греховность – надо, но только над ними плакаться – недостаточно. Если мы действительно понимаем, что Бог может нас исцелить – по слову Исаии пророка: Если будут грехи ваши, как багряное, – как снег убелю (Ис 1:18), – если только мы в это верим, то мы должны от греха вырваться к Живому, спасающему нас Богу.
Есть рассказ в житиях святых о том, как два пустынника ушли в город продавать свое изделие, с тем чтобы купить хлеба и вернуться в пустыню. За те несколько часов, которые они провели там, один из них согрешил, и другой пал. Когда они встретились, один сказал: «Я в пустыню с тобой не вернусь, мне там больше нет места: я согрешил, я оскверню наше братство». Другой ему сказал: «Бежим в пустыню, будем каяться – и Бог нас очистит!» Он его убедил, и оба вернулись, признались всему братству в своих грехах, им было повелено в течение сорока дней, запершись в кельях, умолять Бога. И братья подходили к их окнам и дверям и прислушивались. Первый – день и ночь исповедовал свой грех, плакал над собою, говорил Богу, что нет ему уже надежды на спасение. И братья изумлялись такой силе раскаяния. А у кельи другого они стояли в недоумении, потому что после первого исповедания подвижник стал петь пасхальные песнопения, благодарить Бога за Его любовь, за Его милосердие, за то, что Он – спасение. Они отходили, покачивая головой: этому, верно, не спастись, он не умеет каяться. Прошло сорок дней, и оба вышли из своего келейного заточения. Первый сказал, что за эти сорок дней он до глубины познал свое недостоинство, понимает, что ему нет места в братстве, посвященном чистоте, подвигам и Богу, и он ушел из пустыни и погряз в грехе. А другой вышел с сияющим взором, он говорил о том, что Бог – его Спаситель, что все возможно в укрепляющем нас Господе Иисусе Христе (Флп 4:13), что сила Божия в немощи совершается (2 Кор 12:9), и он остался, и долголетним подвигом вырос далеко за ту меру, из которой он отпал. Он спасся надеждой, он спасся той искрой радости, которая отличает надежду как предвкушение, от веры, являющейся лишь убеждением.
