И все же у Теодоры еще теплилась надежда получить новые дивиденды от папы. В одном из своих очередных нежных свиданий с Адальбертом Тосканским (а она дальновидно решила покамест не гнать его от себя), улучив момент, когда граф на некоторое время отвлекся от ее тела, она предложила:
– Милый друг, буду с тобой откровенна. Мне кажется, что у нас есть возможность вновь вернуть к себе расположение епископа Рима, обелить вас в глазах горожан, удрученных зрелищем Трупного синода, и … усилить свои позиции не только в Риме, но и в Италии.
– Говори, любовь моя.
– Латеранский дворец, со времени обрушения в нем кровли в дни страшного синода, отныне пребывает в полном запустении. Место служения пап на протяжении пяти веков, место их жительства теперь пусто. Стефан после суда над Формозом ни разу не посетил главную христианскую церковь мира.
– Да-да, и ничего, решительно ничего не делается для его восстановления.
– Стефан скуп, а еще более суеверен, отсюда его страх перед Латераном и боязнь его посетить. Что если вы, мой милый друг, возьметесь восстановить Латеран?
Адальберт задумался. Конечно, предложенное дело было весьма затратным. Теодоре легко говорить, все бремя расходов ляжет на него, она же будет только весело стричь купоны. С другой стороны, выгоды от реставрации Латерана, озвученные Теодорой, сулили отличные перспективы. Римляне народ благодарный и набожный, и, если состоится возвращение понтифика в его историческую обитель, то все это свяжут именно с ним, Адальбертом. И вновь восстановятся добрые отношения с папой. Черт побери, до чего же умна эта ласковая кошечка!
Уже спустя сутки Адальберт заспешил к Ватиканскому холму. Папа Стефан был рад его видеть. Не проходило и дня после Трупного синода, чтобы Стефан, с горечью в сердце, не получал прямых или косвенных свидетельств осуждения своих деяний кем-либо из знати, служителей церкви, горожан. По-прежнему сравнительно немного римлян посещали его мессы, предпочитая причащаться к Телу и Крови Христа в других церквях Рима или его пригородах. И надо ли говорить, что этим активно пользовались проклятые формозианцы, к чьим словам Рим прислушивался уже более, чем к словам наместника Святого Петра!
И тут, наконец, такой подарок! Вернулся великолепнейший граф Адальберт, пожалуй, самый ценный из прежде покинувших папу сторонников. И наплевать на злые языки, которые будут стараться видеть в приязни папы один лишь меркантильный расчет на тосканские финансы.
Адальберт изложил суть дела. Стефан внутренне не проявил сильного восторга. С момента обрушения Латерана он не мог побороть в душе некий страх и нелюбовь к бездушному зданию, которое, так же, как и большинство римлян, осудило процесс над Формозом и однозначно дало ему это понять. За время прошедшее с февраля, он не единожды оказывался во время церковных процессий поблизости от Латеранского дворца, но всякий раз упорно отказывался от его посещения. И это, надо сказать, добавляло неудовольствия в отношении римлян к своему понтифику.
Однако, веских доводов против реставрации Латерана силами Тосканской марки Стефан, конечно же, не нашел. Ему ничего не оставалось, как высокопарно поблагодарить Адальберта за его рвение перед Церковью Христа:
– Поистине, маркиз Адальберт,
Обязательно надо сказать, что у этих двух аудиенций в Ватикане, которых удостоились Теодора и Адальберт, была одна общая деталь, разумеется, помимо того, что их инициатором была прелестница-гречанка. Во время аудиенции Адальберта подле папы вновь находился кубикуларий Евстафий, который, под впечатлением Трупного синода, с недавних пор примкнул к формозианской партии и к настоящему моменту стал ее глазами и ушами возле Святого престола, который, как считал Евстафий, был осквернен восседанием на нем разорителя могил Стефана.
Получив сообщение о разговоре папы римского с Теодорой, священники Романо Марин, Теодор и Иоанн с удовлетворением пришли к выводу, что в потенциале теперь возможно и полезно будет привлечь на свою сторону главу римской милиции. Теофилакт пользовался уважением римлян, исправно неся гарнизонную службу, а то, как он толково расправился с германцем Фароальдом, заставляло многих искать с ним дружбы. Более настороженное отношение к себе вызывала его жена, но смиренные служители Церкви находили себе объяснение в том, что ей Господом была дарована чрезмерно вызывающая внешность.
