Друзьям Альбериха было около двадцати трех – двадцати пяти лет. Маленький шустрый, со взглядом отчаянного пройдохи, Максим поднялся и протянул руку Теофилакту первым, за ним последовал Марк, здоровенный верзила с немного лошадиным и рябым лицом. Третьим был крепко сбитый, коренастый Кресченций, круглое лицо которого хотя и было помято многочисленными пирушками и фривольным поведением, тем не менее, выдавало в нем спокойного и на редкость уверенного в себе человека. Он также протянул руку Теофилакту.
И тут, для живости картины, для придания грандиозности совершаемому событию, хотелось бы отыскать или даже, пусть его, придумать наличие какого-нибудь великого знамения, которое, по всем законам жанров Мельпомены, всенепременно должно было явиться в момент этого рукопожатия. Отнюдь, ни одна молния не разразилась в чистом римском небе, не проломился внезапно прогнивший пол таверны, и не завыла дурным воем стая бродячих собак в момент, когда Теофилакт и Кресченций протянули навстречу руки. И никого из них в эту секунду не ударило разрядом электрического тока и не напали, прости Господи, странные корчи. Природа никоим образом в этот момент не подала знака о том, что в мире сейчас произошло нечто великое, что в момент, когда эти два мужественных рыцаря протянули другу другу руки, история Италии начала писать себе новую, великолепнейшую и уникальную страницу. Велико было бы их изумление, если какой-нибудь, случайно затесавшийся в таверну, пророк сообщил бы им сейчас, что их встреча положит начало событиям, которые будут накладывать свой отпечаток на историю Италии в течение следующей тысячи лет. В этот день, в этот момент сошлись, наконец, в одной точке линии судьбы двух великих родов, сошлись, чтобы более никогда далеко не расходиться. Все начинается с малого, и великая река, прежде чем раздольно раскинуться в многомильную ширь, порой начинается с маленького невзрачного родника, спрятанного от глаз людей и бьющего из какой-нибудь обыкновенной, и солнцем, и ветром незамечаемой лощинки. Вот так, с обыденного мирного рукопожатия, совершенного в заурядный январский день 898 года в доме, посещение которого не делает чести уважаемым людям, началась великая история противостояния двух могущественных родов Италии, с течением времени трансформировавшаяся в непримиримую войну знаменитых кланов Колонна и Орсини.
– Мои друзья, у меня, как вы знаете, нет от вас никаких секретов, но интересы Рима, Италии и мира христианского, именно так, ха-ха, не более и не менее, требуют, чтобы я переговорил с мессером Теофилактом с глазу на глаз!
После того как друзья Альбериха с видимой неохотой и недовольством пересели за другой стол, Теофилакт изложил с горечью весь свой разговор с Агельтрудой. На это Альберих весело заметил:
– Ну, вот и пригодился нам наш монах Хатто! Не печалься мой друг, завтра я либо добьюсь от старой, дурно пахнущей потаскухи желаемого, либо наш давний знакомец Хатто отправит всю эту веселую компанию на эшафот!
На следующий день Альберих, со следами мутного похмелья, заявился к герцогине Агельтруде, где с озабоченной миной на лице поведал той, что их общего знакомого, монаха Хатто, верный формозианский пес Теофилакт взял под стражу на выезде из одного римского пригорода и держит у себя взаперти. От одной этой новости герцогиня впала в истерику:
– За что его задержали? В чем обвиняют этого прохиндея? Ах, не знаете? Что, если этого проходимца решат пытать? Он же выдаст всех! И тогда все погибнет! Несдобровать ни мне, ни вам, а Сергий навсегда забудет дорогу в Рим! О, Господи, пострадают тогда даже мои дети, даже Ламберт!
– Осмелюсь сказать, несравненная Агельтруда, римский судья и глава городской милиции Теофилакт мой друг и является сторонником нашего дела. Пусть он в свое время отвернулся от Стефана, но кто тогда от Стефана не отвернулся? Все, до последнего служки, были уверены, что в Стефана вселился Сатана. Но речь сейчас не о Стефане, которого, не сомневаюсь, сейчас раскаленной кочергой щекочут черти, а о Теофилакте, моем добром друге Теофилакте. Наши отношения глубоко доверительны, проверены и мечом, и кубком, и я знаю, что его сильно огорчает невнимание со стороны императора Ламберта и вашей милости к своим заслугам перед сполетским домом! Теофилакт честен, но честолюбив. Уступите же его помыслам, и вы можете больше не бояться проходимца-монаха. Вручите ему то, что он просит, и вам не сыскать более верного меча в Италии. Ну, если только за исключением моего! – с усмешкой добавил Альберих.
