- Три фальконета добрых немецкой работы в две с половиной гривенки, а к ним ядер каменных сто двадцать и еще шесть, а железных кованых - пять десятков и три. Записал ли? - Записал, боярин. - Две медные пищали в гривенку с четвертью, а к ним ядер каменных нет вовсе, а железных двадцать три. - ... двадцать три, - как эхо повторил Первушка. - Пушка бронзовая в шесть гривен и три четверти, а ядер к ней каменных три десятка ровно, а кованых столько же, а всего шесть десятков.
- Три фальконета добрых немецкой работы в две с половиной гривенки, а к ним ядер каменных сто двадцать и еще шесть, а железных кованых - пять десятков и три. Записал ли?
- Записал, боярин.
- Две медные пищали в гривенку с четвертью, а к ним ядер каменных нет вовсе, а железных двадцать три.
- ... двадцать три, - как эхо повторил Первушка.
- Пушка бронзовая в шесть гривен и три четверти, а ядер к ней каменных три десятка ровно, а кованых столько же, а всего шесть десятков.
- ... шесть десятков.
- Быстро пишешь, молодец!
- Благодарствую, боярин.
- Сколь раз тебе говорено, раб божий Акакий, не боярин я!
- Так это пока, Анисим Савич, всякому известно, что ты вот-вот головой стремянного полка станешь, а это уже все равно что стольник, а стольника до боярина совсем недалече.
- Ну и дурень, тебе-то какая с того выгода? Нешто ты не понимаешь, что стань я боярином, то дочку свою за тебя - голодранца нипочем не выдам?
- На все воля божья, Анисим Савич, а только и я не всегда голодранцем буду. Меня государь обещал к себе писарем взять, так глядишь, и в дьяки выйду.
- Эва как! Только тебя в дьяках и не хватало. - Усмехнулся Пушкарев, слушая Первушку. - И не в писари, а в секретари... хотя, где тебе убогому! Государь с тех пор как Манфреда похоронил никого к своим делам так близко и не подпустил.
- А кто этот Ман.. Манфред?
- Кто-кто, да уж не тебе чета бестолковому. Ученый человек был, хоть и невелик летами. Видом тоже неказист, но разумен страсть! Хошь тебе по-французски, хошь по-немецки, хошь по-латыни. Все превзошел!
- А по-русски писал?
- По нашему, врать не буду, неумел он, только ведь будь он жив, ему куда проще было бы одному языку уразуметь, чем тебе четырем! Ладно, заболтался я с тобой, бери роспись да дуй в Можайск к воеводе князю Пожарскому. Скажи, де, государь велел пушки у ляхов захваченные ему в крепость передать со всем припасом и зельем* пороховым. Пусть к делу пристроит, на стенах али еще где.
- Как прикажешь, бо...
- Да что же это за наказание такое! Сколь раз тебе говорено, не называть меня эдак, а то ведь, чего доброго, услышит кто, греха ведь не оберешься...
- Да я же только из почтения, Анисим Савич, и только наедине, нешто я без понятия...
- Ступай, сказано тебе! И чтобы одна нога там, а другая здесь!
-----------------
*Зелье. - Порох.
Первушка опрометью бросился прочь из шатра игравшего роль походной канцелярии, где он в последнее время подвизался. Когда государь повелел ему отправляться с ним в поход, парень понял что поймал жар-птицу за хвост и если не оплошает, то пойти может куда как далеко. Грамотку надо написать? Анциферов тут как тут! Сбегать куда? Пока рынды да податни бранясь и толкаясь, спорят меж собой кому сие по чину, Первушка уже управился. Получалось, вправду сказать, не всегда хорошо, но усердие юноши заметили и оценили. Вот только в набег на Владислава его не взяли, но как вернулись, тут же усадили писать роспись захваченного в бою у ляхов. Судя по добыче, царские ратники одержали верх в немалой битве, однако глядя на то, как резво они вернулись и сразу же встали под защиту укреплений, сил у польского королевича было еще куда как много.
Выбежав, он едва не сбил с ног своего нового приятеля - Яна Корбута. По совести говоря, поначалу парень смотрел на литвинского полоняника с опаской. Однако со временем они подружились, тем более как оказалось, Янек был из православной шляхты, то есть не совсем басурманин.
- Примус*, - воскликнул Ян, сияя счастливыми глазами, - она здесь!
- Кто она то? - удивился Анциферов, которого Корбут называл то Примусом, перекладывая его прозвище на латынь, то Незлобом** переводя крестовое имя с греческого, на что парень, уважая ученость нового приятеля, никогда не обижался.
- Богиня моих грез, королева моих снов, владычица моих мыслей!
- Агнешка что ли? - сообразил Первак, поскольку новый друг успел прожужжать все уши о предмете своей страсти.
- Да, великолепная, несравненная панна Агнешка Карнковска, самая прекрасная девушка во всей Речи Посполитой!
- Ишь ты, - озадаченно хмыкнул Анциферов, которому любопытно было взглянуть на первую польскую красавицу, но роспись в Можайск сама не отнесется, и хочешь не хочешь, надо было бежать. - Слушай Ян, мне теперь недосуг, а как вернусь, так покажешь мне свою зазнобу.
