В преступлении Церковь видела прежде всего нравственное падение, нарушение Божеского Закона, называя преступников «забывателями страха Божия». Как наставлял Иоанн Златоуст, «грех есть великий бес. Бесноватый возбуждает сострадание, а грешник — ненависть; тот заслуживает прощение, а этот не имеет оправдания»[298]. Отсюда же проистекало понятие о преступлении применительно к государственной власти. Кто забывает страх Божий и повеление Государя-«Богопоставленника», тот дважды греховен. Человек оказывался преступником и перед Богом, и перед земным Божиим установлением — государственной властью, а потому и достоин самого сурового наказания, вплоть до смертной казни.
В этом отношении весьма показателен один законодательный акт, который формально не являлся составной частью «Уложения 1649 года», но фактически оказался важнейшим элементом государствоустроения России середины XVII века. Речь идет о форме присяги на верность Самодержцу «разных чинов», появившейся в форме царского указа 31 августа 1651 года. И раньше, когда происходило воцарение нового монарха, «люди государевы» приносили присягу (клятву) верности ему на Евангелии и на Кресте. По этому поводу составлялась особая «грамота». Однако теперь впервые была установлена универсальная и определенная законодательная форма, просуществовавшая с некоторыми редакционными изменениями до самого падения Царской России.
В Присяге говорилось, что я, такой-то, «целую Крест Господень Государю своему, Царю и Великому князю», Царице, и «детям царским» в том, что обязуюсь служить честно и нелицемерно, оберегать его здоровье и «никакого лиха Государю не мыслить». Кроме того, каждый приносящий присягу брал на себя обязательство, никаких других родов на Царство не мыслить и «хитрости не чинить». Если же подданный услышит о каком-то заговоре, «или ином злом умысле» на жизнь и власть Государя, то потребно сообщить о том властям, и с такими врагами биться не на жизнь, а на смерть[299]. Залогом крепости Присяги признавалось целование Креста, что, как уже говорилось, считалось абсолютной нормой правдивости.
Русь заявляла о себе как о хранительнице нетленных Божественных установлений всегда, когда представлялась подобная возможность. Когда в январе 1649 года в Лондоне был казнен Король Карл I из Династии Стюартов (1600–1649), то в Москве чрезвычайно болезненно отреагировали на подобное известие, хотя речь не шла о весьма далекой во всех отношениях стране. На Руси знали, что кучка злодеев, называвших себя «парламентом», устроила судилище, а затем и публичную казнь благочестивого монарха. Он был последовательным католиком и хотел вернуть «римское исповедание» в Англию, которая от него начала отрекаться более ста лет тому назад, при Короле Генрихе VIII, став страной безбожно-еретической.
Конечно, на Руси католическая вера считалась отклонением и уклонением от «истинной», «православной» веры, но все-таки Римская церковь звала людей к Богу, славила Иисуса Христа, и этого нельзя было отрицать. Однако не смерть католика сама по себе взволновала Москву. В далекой заморской стране был убит правитель «Божией милостью»; мятежная толпа подняла руку на Монарха! И впервые в истории Русь отреагировала на кровавые события в Англии; отреагировала остро и резко. Это был политический демарш международного масштаба.
1 июня 1649 года Царь Алексей Михайлович подписал указ, называвшийся: «О высылке английских купцов из России, и о приезде их токмо к Архангельску, за многие несправедливые и вредные их для городов русских поступки, особенно за их учиненное в Англии убийство Короля Карла I»[300]. Конечно, торговавшие на Руси купцы сами не могли «учинить» отмеченное злодейство, но ведь ни для кого не составляло секрета, что в Англии у власти утвердились те самые «лавочники» или их «приказчики», которые фактически и вершили дела в далеком заморском Королевстве.
Английские купцы получили право беспошлинной торговли по всей Руси указом Царя Михаила Федоровича; им дозволялось ездить по стране, и, в отличие от других, заводить лавки в самой Москве. Им чрезвычайно «мирволил» и боярин Борис Морозов, ставший фактическим вершителем дел в государстве в первые три года правления Алексея Михайловича.
Но привилегии англичане использовали не для взаимного интереса, а только для личного обогащения, «пожитки себе нажили большие», как говорилось в Указе.
