Разумеется, последний вариант для Годунова был предпочтительнее остальных. Ряд исследователей, а особенно публицистов утверждают, что он с самого начала (и едва ли не с момента гибели в 1591 г. царевича Дмитрия) шел к осуществлению этого сценария, устраняя одного за другим потенциальных соперников и, возможно, даже ускорив кончину самого Фёдора Ивановича. При такой интерпретации событий получается, что Годунов завершил многолетнюю шахматную партию разыгранной словно по нотам комбинацией, выведшей пешку в ферзи (впрочем, ферзем он был и ранее, теперь же превращался, если следовать шахматным аналогиям, в короля). В этом случае череда событий, случившихся в 40 дней, последовавших за кончиной царя Фёдора, предстает перед нами как поставленный гениальным режиссером политический спектакль, в котором каждый артист (вдовствующая царица, Патриарх, бояре) послушно играл отведенную ему роль, произнося предписанные сценарием речи и послушно уходя за кулисы в нужный момент; народу же была уготована функция хора, который добросовестно рыдал, умоляя исполнителя главной роли (и по совместительству режиссера и сценариста) принять царский венец и вместе с ним заботу об осиротевшем царстве.
Именно так и воспринимаются события, завершившиеся воцарением Бориса Годунова, если рассматривать их в преломлении гениальной пушкинской драмы (как, впрочем, и воспринимают события 1598 г. подавляющее большинство людей в последние два века). Действительно, заманчиво видеть в случившемся реализацию сложной политической интриги в исполнении выдающегося политика, одержимого жаждой высшей власти. Возможно, что так оно и было. Однако ни один режиссер никогда не может быть до конца уверен, что постановка пройдет именно так, как запланировано: никто из артистов не забудет своего текста, никому не придет на ум начать импровизировать… И уж тем более никто не способен со стопроцентной уверенностью предсказать реакцию зрителя. Даже Иван Грозный, венчанный царь, потомственный государь Русской земли, разыгрывая драму, завершившуюся введением опричнины, не был уверен, что его демонстративное удаление в Александрову слободу подвигнет жителей столицы умолять его о возвращении. Борис Годунов имел гораздо меньше оснований быть уверенным в том, что ему послушно принесут царский венец Рюриковичей.
Поэтому, как опытный политик, Борис Фёдорович старался быть готовым к любому повороту событий. После смерти царя Фёдора Ивановича была принесена присяга на верность его вдове, царице Ирине Фёдоровне Годуновой. Это гарантировало Борису сохранение прежних позиций главы правительства, а в дальнейшей перспективе, как ближайший родственник царицы, он мог претендовать и на царскую корону. Именно этот сценарий начал реализовываться сразу после смерти царя Фёдора: Боярская дума присягнула вдовствующей царице Ирине Фёдоровне. Уже 8 января 1598 г. от имени «государыни царицы и великой княгини Ирины Фёдоровны» был объявлен указ об амнистии, согласно которому освобождению из-под стражи подлежали все «тюремные сидельцы». От царицы Ирины исходил также указ о назначении воевод в Смоленск и Псков. В Смоленске воеводствовать предстояло боярину князю Тимофею Романовичу Трубецкому и князю Василию Васильевичу Голицыну, во Пскове – боярину князю Андрею Ивановичу Голицыну и князю Василию Ивановичу Буйносову-Ростовскому. Новые воеводы выехали к месту службы уже 17 января. За их назначением угадывается политическая воля правителя – Бориса Фёдоровича Годунова. В преддверии схватки за власть он удалил из столицы представителей сильных боярских кланов – князей Голицыных и Трубецких (представители этих семей в недалеком будущем, в Смутное время начала XVII в., будут претендовать на российский престол). Гениальность предпринятого Годуновым шага была в том, что он не просто выслал из Москвы потенциальных соперников: назначением на воеводство он внес раскол в их ряды, поскольку незамедлительно последовали местнические претензии этих аристократов по отношению друг к другу: Василий Голицын не желал быть «меньше» Тимофея Трубецкого, а Василий Буйносов-Ростовский усмотрел «потерьку» родовой чести в своем назначении ниже боярина Андрея Голицына.
Сама Ирина Годунова к этому времени была уже монахиней: на девятый день после кончины Фёдора Ивановича (15 января 1598 г.) по данному умирающему супругу обещанию Ирина Фёдоровна удалилась в Новодевичий монастырь и приняла постриг под именем Александры. Вслед за ней в Новодевичий монастырь со всей семьей (супругой, сыном и дочерью) перебрался ее брат Борис Фёдорович. Вероятно, этот шаг правитель государства предпринял, чтобы не утратить контроля над сестрой. Не следует упускать из виду и того обстоятельства, что монастырь был хорошо укрепленным местом, в котором претендент на верховную власть мог чувствовать себя в условиях разгоравшейся политической борьбы в относительной безопасности.
