9 сентября
Сегодня после обеда приехал в Наследниково. Со мной — молодой Ван из канцелярии. Сначала я хотел включить в комиссию еще заместителя секретаря парткома коммуны, но Фэн отсоветовал. Он считает, что, когда комиссия большая, от нее шума слишком много, люди начинают ее бояться и это мешает выяснять истину. Цю Бинчжан тоже обошел коммуну, но из других соображений: как он говорил, у Ли Ваньцзюя плохие отношения с правлением коммуны; если бы представитель коммуны участвовал в заседании, это могло бы осложнить дело. В этом, конечно, есть логика, но ведь в каждом вопросе бывают две стороны: достоинства совсем не исключают недостатков, а недостатки — достоинств. Если бы кто-нибудь из коммуны присутствовал, он помог бы вскрыть слабые места и тем самым представить дело всесторонне. Но раз Фэн решил обойтись без коммуны, мне неудобно было возражать.
Я уже много лет не жил в деревне, и эта поездка оказалась приятной. По обоим берегам реки Наследниковки созрел гаолян, налилась соками кукуруза — видать, нынешний год снова будет урожайным. Честно говоря, мы, уездные кадровые работники, тут почти ни при чем: главное — в хорошей погоде, в том, что само небо следует людским желаниям. Не понимать этого — значит прийти к полной путанице.
Правление объединенной бригады разместило нас в доме тетушки Лю. Народу у них мало, она да старик, а сын работает в городе. Здесь очень тихо и довольно чисто. Тетушка Лю отнеслась к нам чрезвычайно сердечно, чуть не насильно постелила мне новый тюфяк, заявив, что уже начинается осень и легко простыть. А когда пожилые люди спят на кане и простуживаются, их может замучить ревматизм. Все-таки симпатичный народ крестьяне!
Вечером было собрание. Мы увиделись с кадровыми работниками объединенной бригады, но ни о чем существенном не говорили. Я не сказал, зачем приехал, Ли Ваньцзюй тоже нами не интересовался — как будто наш приезд ему не угроза. Но я думаю, что на душе у него нелегко, за неполный месяц уже дважды приезжают из укома. Как тут не волноваться?
10 сентября
Утром со мной произошел казус. Вернее, я допустил ошибку.
Еще до рассвета я вышел со двора, чтобы прогуляться в поле и подышать свежим деревенским воздухом. Дойдя до околицы, я увидел старуху, которая несла на коромысле воду. Старуха была маленькая, сгорбленная, коромысло тащила с трудом. Я решил, что она совсем одинока, и подошел, чтоб помочь. Сначала она ни за что не соглашалась, но потом все-таки сняла с плеч коромысло.
Я уже много лет ничего не носил на коромысле, однако с грехом пополам справился. Единственное, что меня угнетало, — странное поведение старухи: ни слова не говоря, она шла не сразу за мной, а на почтительном расстоянии и окликнула меня только тогда, когда надо было поворачивать. Поравнявшись со своим домом, она вдруг побежала вперед, загородила собой калитку и тихо сказала: «Не входите, я бывшая помещица!»
Признаюсь, я испугался. Торопливо поглядел по сторонам — нет ли зевак. На счастье, вокруг никого не оказалось, кроме двоих голозадых ребятишек, которые сидели на корточках и играли. Если кто-нибудь увидит, как секретарь укома носит воду вредителям, клеветы не оберешься!
У калитки я немного помедлил. Не войти — значит проявить чрезмерную осторожность и позволить обвинить себя в трусости; войти — значит навлечь на себя еще большие неприятности. В конце концов я все-таки решился войти и поглядеть. За несколько десятков лет работы, связанной с селом, я, откровенно говоря, ни разу не был в доме помещика или кулака и даже не знал, что у них там внутри. В общем, когда старуха открыла калитку, я с коромыслом вошел вслед за ней.
Двор дома оказался почти таким же, как обычные крестьянские дворы, и был очень чисто выметен. В середине росли подсолнухи, а по бокам стояли свиной загон и курятник. В загоне лениво дремала большая свинья. Несколько кур, уже выпущенных во двор, искали на земле, чего поклевать. Глупо сказать, но, увидев эту мирную деревенскую картину, я на мгновение подумал, что быть помещиком совсем неплохо даже в нашем обществе — по крайней мере меньше забот, чем у секретаря укома. Впрочем, это опасная мысль.
Я внес ведра в дом и еще не успел вылить их в чан, как заметил старика, вышедшего из комнаты. Он был среднего роста, очень худой, с крючковатым носом и красными, вечно моргающими глазами — словом, типичный помещик. В отличие от своей жены он оказался необыкновенно словоохотливым и сразу стал звать меня в комнату.
Но тут я уже решил не входить. Если войдешь, тебя обязательно усадят на кан, начнут угощать чаем и сигаретами, и тогда всякие классовые границы перепутаются. А если он к тому же станет жаловаться на свою несчастную жизнь, замараешься еще больше. Однако, очутился я на переднем крае классовой борьбы, мне было неудобно убегать, поэтому я остановился в сенях. Спросил, как зовут старика, он ответил, что Ли Цянфу, но все называют его Пятым дядюшкой, потому что он пятый сын в семье и живет здесь очень давно. Деревня в этом отношении невыносима, уже несколько десятилетий в ней проводят классовое воспитание, а крестьяне по-прежнему не могут избавиться от пережитков родовых отношений, что сказывается даже на их обращениях друг к другу. Не знаешь, смеяться или плакать! Это такая консервативная сила, что и буря «культурной революции» не смогла с ней ничего поделать.
Старик, похихикивая, сообщил, что он находится в каких-то дальних родственных отношениях с Ли Ваньцзюем, так что тот тоже называет его Пятым дядюшкой. Неудивительно, что аноним обвинял Ваньцзюя в искривлении классовой линии! Я напрямик спросил хозяина, не имеет ли он претензий к Ли Ваньцзюю. Старик снова хихикнул и сказал, что не имеет. Тогда я поинтересовался, хорош ли Ли Ваньцзюй как кадровый работник. Но старый помещик оказался очень хитрым и ответил: «В нашем положении о таких вещах лучше не говорить».
Мой утренний просчет заставил меня задуматься о том, что без классовых понятий все же обойтись нельзя. Когда я в следующий раз поеду в деревню, то обязательно, как это делалось прежде, расспрошу местных кадровых работников, где у них живут помещики и кулаки, чтобы случайно не попасть к ним и не стать посмешищем.
В первой половине дня я участвовал в сельскохозяйственных работах, собирал бобы. Я уже несколько лет не занимался физическим трудом, поэтому изрядно устал — особенно болели поясница, спина и ноги. Но я все-таки договорился со своим спутником Ваном, что во время этой командировки мы будем ежедневно по полдня работать в поле. Ли Ваньцзюй тоже трудился вместе с нами. Как и вчера, он разговаривал, смеялся и ни о чем не расспрашивал. Это противоречило всякой логике, нормальным человеческим чувствам и все больше заставляло меня думать, что за ним что-то есть. Если в деревню приехала высокая комиссия, ты должен по крайней мере спросить, зачем она явилась, почему молчит о целях своего приезда.
Но что за ним может быть? Я хоть и не очень хорошо его знаю, а знаком с ним уже давно. Каждый год во время партийного актива я слушал его выступления. Потом, когда между работниками укома распределяли подшефные деревни, я выбрал себе Наследниково. Мое шефство было во многом дутым, я никогда подолгу не жил в ней, но все же бывал там по нескольку раз в году, встречался с Ли Ваньцзюем на разных собраниях. В общем, я более или менее знаю обстановку в Наследникове и не могу представить, что за ним числится.
Конечно, любые заключения лучше делать в конце проверки, я не имею оснований заранее думать, что Ли Ваньцзюй ни в чем не виноват. «Культурная революция» действительно испоганила все в стране, от этого времени можно ждать чего угодно, и никто не вправе за него адвокатствовать.
С расследованием, которое проводил в прошлом месяце Цю Бинчжан, теперь все довольно ясно. Как и говорилось в письме, Цю устроил одно заседание и уехал, да к тому же на второй части заседания действительно клевал носом. Этот толстяк неисправим, любит поспать.
Но, как утверждает народ, выступали на заседании очень активно. Прояснилось и насчет критики Дэн Сяопина, и изображения кошек: факты эти были, хотя и в обычных пределах. Ли Ваньцзюя все оценивают довольно единодушно: это хороший или сравнительно хороший руководитель. Как видим, доклад Цю Бинчжана все-таки правдив.
Насколько можно понять, меньше всех выступала на заседании и обнаружила несколько подавленное настроение Чжан Гуйлянь из бригады подсобных промыслов. Не означает ли это, что она имеет претензии к Ли Ваньцзюю, но не посмела их высказать? Я поручил Вану завтра поговорить с ней отдельно.
Кроме того, непонятно, кто все-таки написал эти анонимки? Он наверняка не посторонний, а житель деревни — слишком уж хорошо осведомлен о прошедшем заседании.
11 сентября
Утром участвовали в физическом труде — копали батат. Чтобы развеять возможные сомнения коммунаров, я собрал их за полчаса до начала работы и сказал, что во всей стране и в нашем уезде обстановка сейчас хорошая, а в Наследниково мы приехали для того, чтобы заплатить старый долг; что раньше я шефствовал над деревней в основном формально и ни разу не жил в ней, теперь решил побыть здесь подольше и послушать мнение народа. Судя по оживленной реакции людей, мои слова произвели на них должное впечатление. Это еще раз заставило меня понять преимущества коротких собраний и речей. В дальнейшем, отправляясь в деревню, кадровые работники должны прибегать именно к таким формам. Иначе они и точки зрения масс не узнают, и людей будут надолго отрывать от дела.
Во второй половине дня я ходил по домам. Поскольку до этого я немного работал с коммунарами, они меня уже знали. Впрочем, едва я приехал в деревню, как все взрослые и дети сразу пронюхали, кто я такой. Принимали меня очень радушно. Я старался познакомиться с жизнью крестьян и выяснил, что по трудодням здесь платят довольно много — и зерном, и деньгами. Такого благосостояния нелегко добиться! Но когда я пробовал уточнить, сколько зерна приходится на душу в год, ответы звучали разные. Одни говорили, что четыреста десять фунтов, другие — четыреста двадцать, третьи вообще уклонялись. Тетушка Лю сказала, что обычная норма — триста восемьдесят шесть фунтов.
Когда я спрашивал мнения о кадровых работниках, особенно о Ли Ваньцзюе, все отвечали, что он хороший человек, «болеет душой за коллектив». Называть его недостатки решительно не желали. Это наводило на некоторые сомнения: разве бывают на свете люди без недостатков? Врагов у него в деревне якобы тоже нет. Странно. Если у Ли Ваньцзюя нет врагов, то кто же тогда писал анонимки?
Покончив с осмотром домов, я отправился в деревенскую сыроварню, которая перерабатывает соевые бобы. Сыроварня оказалась не маленькой, а ее продукция — нежной и белой как снег. По утрам здесь еще продают соевое молоко, неудивительно, что тетушка Лю каждое утро дает нам по чашке молока. Кроме сыра и молока, тут делают соевую лапшу — весь двор увешан этой лапшой, как сохнущими на солнце простынями. Когда я уходил с сыроварни, я видел немало крестьян, которые приезжали сюда за продуктами даже из других деревень. Торговля, похоже, идет очень бойко.
Заведует сыроварней человек лет тридцати с небольшим по имени Ли Чэндэ. Вид у него сугубо деловой, ходит в фартуке, покрикивает, а в глазах какой-то разбойничий блеск. Чувствуя, как он занят, я не стал останавливать его и разговаривать.
По-видимому, зажиточность Наследникова во многом связана с подсобными промыслами. Некоторые деревни не умеют развить их, выращивают только зерно, но чем больше сеют, тем больше беднеют. Так доходы крестьян никогда не поднять! Ведь нужно платить и за минеральные удобрения, и за ядохимикаты, и за электроэнергию, и за машины. В результате крестьяне стонут, государство вынуждено давать им дотации… Я всегда сомневался, что в землю нужно вкладывать столько минеральных удобрений — по-моему, органические куда лучше, а применение ядохимикатов тем более надо ограничивать. В одной овощеводческой бригаде злоупотребляли ядохимикатами и вырастили отравленные овощи, которые никто не решался есть. Сейчас этот вопрос еще недостаточно ясен, но будущее все покажет.
Тетушка Лю — очень сердечная женщина, о нас с Ваном печется неустанно, каждый день готовит разные блюда. Сегодня вечером подала нам оладьи, яичницу да еще соевый сыр, жаренный с луком. Все было таким вкусным, что я слегка объелся.
Интересно, что эта старуха беспокоится и о делах государства, много слышала о них. Особенно заботит ее слава коллектива: о своей деревне она не позволяет сказать ни одного дурного слова. Видно, что она предана Ли Ваньцзюю и другим кадровым работникам бригады, знает о доносе на Ваньцзюя и догадывается, что мы прибыли для расследования. В процессе разговора она явно волновалась. Мне очень хотелось ответить, что Ли Ваньцзюй — хороший человек, что мы не собираемся преследовать его, но пока еще я не могу ей этого сказать.
Сегодня Ван беседовал с Чжан Гуйлянь. Как я и ожидал, она хотела кое-что добавить на прошлом заседании, но не решилась. Оказывается, Ян Дэцюань, который вел протокол, — ее муж. Он тогда признался, что рисовал кошек на стенде критики, заявил, что к Ли Ваньцзюю это не имеет отношения, но последнее — неправда. Чжан Гуйлянь была недовольна недостаточной искренностью своего мужа и сказала, что насчет кошек он предварительно советовался с Ли Ваньцзюем, так что нельзя все спихивать на одного Яна.
По-видимому, эпизод с кошками еще требует уточнения, но, даже если мы уточним его, что это даст?
Самое противное, что помещик Ли Цянфу, как сообщил мне Ван со слов крестьян, повсюду рассказывает, что секретарь укома Ци к нему прекрасно относится: едва, мол, приехал в деревню, как заглянул к ним в дом и даже помогал носить воду. Да, недаром этот старый негодяй эксплуатировал народ, чтоб ему провалиться!..
