Все зашумели, засмеялись. А Лао Вэю стало еще тяжелее. Сколько всем им пришлось пережить! Условия ужасные, и во время переездов, и на выступлениях, чтобы сэкономить какие-то гроши на общежитии, парни спали прямо на сцене, утром сворачивали свои постели, вечером разворачивали. По нескольку месяцев ансамблю не выдавали дотаций. И все как-то обходилось. Сердились, шумели, ругались, но каждый раз отправлялись на гастроли, никто не увиливал, не скандалил. И на репетициях, и на выступлениях все выкладывались, как могли. Многие пришли совсем детьми, вместе с ансамблем росли, терпели лишения. Здесь прошло их отрочество, юность. Они любили ансамбль, как дети любят мать. Ведь если мать бедна и ничем не может помочь, ее не бросают, хотя и не всегда бывают довольны.
Итак, все повеселели, словно камень с души свалился. Кто не успел — снимал грим, кто-то передвигал декорации. Музыканты уносили инструменты, пюпитры, Сяо Тан все же добился своего — днем репетировали симфоническую музыку. В общем, все поверили Лао Суну и успокоились. Никому и в голову не пришло, что его заверения не имеют никаких оснований. Лао Вэй вдруг вспомнил историю, которую слышал в детстве. Какой-то студент в ночь перед экзаменом на сюцая[40] увидел бегущую по стене лошадь и гроб на макушке дерева. Один толкователь снов сказал: если уйдешь, дороги обратно не будет, если умрешь — не найдется места, чтобы захоронить прах. А второй толкователь предсказал удачу и высокую должность.
Лао Вэй отвел Лао Суна в дальний темный уголок сцены и стал упрекать:
— Зачем ты голову людям морочишь?
— А я не морочу, — ответил Лао Сун, садясь на ящик: он очень устал. Да, он здесь нужен, в этом ансамбле, без него просто не обойтись. Он здесь главный.
— Не надо было так говорить.
— А как надо?
— Надо было рассказать им о нашем плане, — промямлил Лао Вэй.
— Наш план — это соломинка, за которую хватается утопающий. Но человеку свойственно бороться до последнего. — Он с горечью усмехнулся. Глаза погасли.
Лао Вэй молчал.
— Ты сходи в отдел культуры, изложи начальнику наш план, послушаешь, что он скажет.
— Пойдем вместе! — Лао Вэй чувствовал себя совершенно беспомощным.
— Вместе? — Лао Сун удивленно, с недоверием посмотрел на Лао Вэя, но вдруг глаза его блеснули. Он кивнул.
Лао Вэй молча пожал ему руку, прошел через сцену, толкнул маленькую дверь и оказался в зрительном зале. Уборщики, обмотав голову полотенцами, мели пол, поднимая пыль, Лао Вэй даже закашлялся. Всевидящее Око работал, не переставая молоть языком:
— Дела ансамбля хуже некуда, смотреть нечего. Пение никуда не годное, актеры не умеют держаться на сцене… Вот в труппе банцзы — порядок. А этому ансамблю скоро конец.
Лао Вэй вышел во дворик. Там никого не было. Только продавщица мороженого, обхватив руками коробку, сидела на ступеньках и считала деньги. У дороги два паренька, стоя на обочине, подбрасывали в воздух летающие тарелочки, но тарелочки улетали в сторону, и поймать их было почти невозможно — видно, у пареньков не хватало сноровки. Эта модная игра пришла сюда из Пекина и Шанхая. Сын тоже купил такую тарелочку. Лао Вэю игра казалась детской, но сын говорил, что в Америке ею увлекаются и пожилые, полезно для здоровья, как спорт. Но, что бы сын ни говорил, Лао Вэй был уверен: сыну вряд ли понравится, вздумай его родители поиграть в тарелочки.
Лао Вэй, едва волоча ноги, шел с опаской — как бы в голову не угодила тарелочка. Эту улицу пересекала Хуайхайлу. Фонари в виде лепестков цветка, сверкая, как драгоценные камни, ярко освещали асфальтированную дорогу, отчего улочки и переулки, убегавшие от нее в разные стороны, казались еще темнее. С востока на запад драконом пролетела машина — оранжевая, как апельсин. Лао Вэй прибавил шагу, чтобы поскорее выйти на Хуайхайлу. Тусклый свет на этой маленькой улочке нагонял тоску, которой, казалось, не будет конца. Но если вспомнить ту Хуайхайлу, на которой развернулось Хуайхайское сражение, когда рекой лилась кровь и летели головы, нынешняя тяжесть на душе покажется ерундой. Если бы на каждой капле пролитой крови, на каждой могиле погибших в бою распустился бы цветок или выросло дерево, здесь уже был бы огромный благоухающий луг, густой лес. С той поры минуло тридцать лет. Лао Вэй сокрушенно покачал головой, вспомнив погибших в бою товарищей. На юге высился памятник жертвам Хуайхайского сражения. Даже гора Фэнхуаншань меркнет рядом с этим самым высоким в Азии памятником. Он, словно великан, взирает на землю с укором, будто хочет сказать людям: «Плохо вы трудитесь, друзья мои!» Каждый год с четвертого по шестое апреля по лунному календарю, в праздник «цинмин»[41], рабочие, ганьбу, студенты, детишки — все с венками из живых цветов поднимаются на гору Фэнхуаншань, к подножию памятника, убирают могилы, отдыхают на лоне природы. Все тридцать лет, из года в год, три минуты звучит печальная торжественная песня. Дети достают из сумок приготовленные для пикника сухие лепешки, редиску…
«Что же вы так плохо трудитесь, так нерадивы, друзья?»