– Я… отец мой… я… отец мой и государь… я… хоть завтра. Верю я в Творца. Моя старая вера мне не нужна… Хоть завтра я ее… я ее… переменю… – тут она всхлипнула, но рыданий на волю не пустила. – И женой его… моего… Алагана моего… стану… по обряду земли Алларуад… пожалуйста… хоть завтра, хоть сегодня… я…
– Помолчи. – Бал-Гаммаст вновь обратился к шорнику. – А ты, сын мой, видишь ли теперь, как исчезло препятствие, вас разъединявшее?
– Все равно… отец мой… и государь… Обычай наш уж больно несходен.
– Она была тебе помощницей в доме. Восходила на твое ложе и принесла тебе сына. Ты хочешь отказаться от нее, но из дома своего не прогнал. Ты назвал ее хорошей женщиной. Выходит, прежде не мешал тебе ее нрав и ее обычаи?
Шорник булькнул в ответ нечто невразумительное. Повинуясь внезапному порыву, царь спросил у истицы:
– Он хорошо с тобой обращался?
– Да, отец мой и государь… он… мой… Алаган мой— очень добрый человек.
– Вовсе же я не твой, Нимэ. Никакой я не твой… – вчетвертьголоса зашелестел шорник.
Рабыня его и наложница всхлипнула громче.
Вроде бы дало не стоило глотка воды. Чего проще! Рабства нет в Царстве, на этот счет существует древний и нерушимый закон Ууту-Хегаиа Пастыря. Серебро свое шорник безвозвратно потерял. По «Уложению о семейных делах, наследовании и чести» царя Бал-Адэна Великого в таких случаях наложница становится женой – если пожелает. А если нет, то может уйти от бывшего хозяина и получит при этом выкупное – не столь уж разорительное для прежнего владельца, но и не скудное. Кстати, если бы женщина завела себе раба-наложника, то и ей пришлось бы потерять столько же при тех же условиях… Не важно, Намэишндуг хочет остаться и готова принять новую веру. Закон говорит, она должна стать женой шорника. Существует множество причин, по которым в Царстве разрезают нить брака: измена, бесплодие, бесчестие, тяжкое преступление, совершенное одним из супругов, смена веры, некоторые болезни и добрый короб всего прочего… Только одно считается непозволительным: уйти жене от мужа или мужу от жены просто так, безо всякой причины, или по той незамысловатой причине, что супруг разонравился. Нить брака между Алаганом и Нимэгинидуг разрезана быть не может.
Бал-Гаммаст знал верное решение. Но это не доставляло ему удовлетворения. Два человека жили дружно, родили ребенка, все у них ладилось, а тут вдруг остановилось на полном скаку… Отчего понадобилось шорнику расстаться с его женщиной? Юный царь мог бы сейчас же завершить дело, но не желал сделать это, не поняв причины, породившей ссору.
Жестом он подозвал к себе Алагана. Тихо-тихо, так, чтобы не слышала Нимэгшшдуг, спросил у него:
– Любишь другую?
– Нет! Нет, отец мой и государь, нет! Как можно! И в глазах у него стояло бесконечное удивление, будто Еввав-Рат разлился по второму разу за солнечный круг…
Мескан молчал.
Тогда Бал-Гаммаст повернулся к Анне – сегодня он попросил ее быть рядом и следить за всем происходящим, не вмешиваясь. Она – женщина, пусть подскажет, как все это выглядит с той стороны. Анна поглядела на него внимательно.
– Не понимаешь, Балле?
– Знаю что делать, но не понимаю – почему.
– Отложи.
– Что?!
– Отложи решение на день-другой.
– Ты сможешь объяснить мне?
– Я попытаюсь. От маленькой отсрочки не проиграет никто. Ни ты, мой царь, ни они.
– Хорошо. Мескан?
– Закон невозможно прочитать двумя способами. Нимэгинидуг – его жена.
…И все-таки Бал-Гаммаст решился отложить решение на день. Второе дело, столь же ясное, с точки зрения закона, и столь же запутанное, если говорить о мотивах, запомнилось ему надолго. Мать судилась с родным сыном. Тот достиг совершеннолетия и потребовал дать ему долю из отцовского наследства – для самостоятельной жизни. Семья была богата, и мать, выделив требуемое, не оказалась бы на грани разорения. Но она отказалась. Закон повелевал ей выполнить требование, однако она кричала, что нет и быть не может правила, по которому надо разлучить мать с сыном, а если оно кем-то и заведено, то самое время его отменить. Потом пожаловалась Бал-Гаммасту на болезнь сына, на явное его слабоумие, от которого происходит полная неспособность жить отдельно и самому заниматься делами дома. Бал-Гаммаст подозвал ее сына и, недолго поговорив с ним, убедился: никакого слабоумия нет и в помине. Тогда царь рассудил тяжбу в его пользу. Он и здесь не вышел за рамки закона. Более того, он понимал, в чем причина ссоры: мать не желала расставаться со своей властью над сыном, а сын уже тяготился ею.
Точно так же и Лиллу до последней возможности не хотела отпускать его от себя, всяко отговариваясь и уходя от правды. Она ведь даже не вышла попрощаться, когда Бал-Гаммаст отъезжал в Урук…
Рассерженная женщина взывала к Творцу, кричала о несправедливости, ругалась, плакала, топала ногами. Уходя, она крикнула: «Почему нами правит слецец, не способный увидеть очевидное!» – и тем самым заработала двадцать плетей.
Царь, уверенно и правильно завершивший дело, недоумевал: зачем ей такая власть? Зачем им всем такая власть?
