В столицах левое течение — радикальных и большинства еврейских газет — несколько сдерживается «Новым временем», которое до 1905 года либерально и конституционно, но «милостиво» к бюрократии и монархии до 1917 года. Газета эта «светская», ее читает весь Петербург и живет по ней.
Большая часть остальной печати в обеих столицах революционна. Лозунг — злоба и поносительство всего своего. Всего, что бы ни делало правительство, что бы ни совершило дворянство, духовенство и администрация.
Левая печать — ноющая пила, политические «четьи минеи» с зудящим призывом к смуте, ненависти и кому-то за что-то — мести. Тон печати зловещий, осуждающий, без проблеска смеха, радости жизни, надежды, без отзвуков славы прошлого и призывов к будущей. Печать наша зовет к совершившемуся, зовет от чего-то спасать народ. Ее тон год от году заунывнее, призывы — грубее и решительней. Печать, наемная и ожесточенная, сделает свое громадное и страшное дело.
У правой печати нет тиража. Скажут: нет тиража, нет и монархизма. Отчасти — это правда. В обществе одни считают, что монархизм и собственность «сами собою разумеются». Другие, — что монархия так сильна, что нечего ее защищать. Третьи, — по выгоде или искренно консерваторы, но стесняются и не смеют высказываться. «Гражданин» ненавистен за резкость и за репутацию своего даровитого, но не государственника редактора. «Московские Ведомости» далеки, бедны и имя редактора опорочено[214]. Князя Ухтомского и Комарова почти не читают[215]. С 1906 года появляются две-три газеты, взявшие сразу «ругательный тон»: этот тон был еще объясним в годы революции, но газеты эти так и не перейдут на серьезную экономическую и политическую работу и останутся без влияния. С 1900-го года «предупреждают» три-четыре сильных консервативных писателя и одинокий бьется в «Русском Деле»[216], великолепный неоцененный Шарапов. У правой печати нет денег, нет сильных сотрудников и нет поддержки.
Попытки создать серьезный казенный орган кончаются ничем. Бюрократия неспособна дать жизнь хотя бы одной газете, и во главе казенных газет — бездарности или безвольные.
Цензура раздражает мелочами, не умея дать ни руководящего начала, ни плана как казенным газетам, так и всей печати.
Попутно сделаем сопоставление: в то время как вся иностранная печать изо дня в день занята восхвалением своих стран, правительств и деятелей и лишь меньшая часть — сдержанно оппозиционна, вся наша печать подлинно измывается и над строем, и над властью, и над всем течением русской жизни.
Общество считает, что никакой защиты строя, собственности и правового порядка — не нужно. Петербургская знать и общество, проживающее миллионы и вывозящее заграницу до 200 миллионов рублей золотом в год, и московское купечество, соперничающее с знатью в мотовстве, не дадут ни копейки на консервативную газету, не внесут ни одного рубля союзам собственников и не выкажут никакого личного участия в защите строя и права. Ни один «вельможа», ни один богач Москвы, ни один из веселящихся без удержу не дал никогда и ничего на защиту от того, что совершилось. У общества столиц заветного ничего не существует. Знал ли об этом Государь — неизвестно: не ему же было давать почин публичной защиты престола, строя и правительства?
Нельзя допускать мысли, что в левых течениях общества не было людей идейных, верящих в освободительные начала, в конституцию, социализм и прочее. Такие люди были, но имена их наперечет.
Все остальное, стремившееся к перевороту, было глубоко и цинично корыстное, злобное, морально скверное, и ни к чему иному, как к тому, что сейчас существует, прийти не могло. Оставляя область морали и подходя к оценке ума и замысла движения, установим, что не только по результатам, но и в самом процессе сказалась совершенно явственная, глубокая бездарность всех замыслов общества. Встает вопрос: неужели все эти господа из бюрократии, из «света» и из интеллигенции, шедшие к «освобождению», не имели плана и предвидения? И неужели все проповеди, начиная с Герцена-Бакунина, и все партии, съезды, блоки и тому подобное были не что иное, как результаты беспросветной глупости?
Одиночные писатели-консерваторы, говорившие, что Россия погибнет, что заговоры ведут Россию к концу, — оказались правы! Отчего же их и слушать никто не хотел? И за что их ненавидело общество?
Отчего те, кто теперь сознают, что «они ошиблись», не скажут, почему и в чем ошиблись? Неужели «стыдно» сознаться? И как легко говорить: «Мы ошиблись».
Дюма во время хода революции клялся Наполеону, что он мог остановить coup d’état[217], но не решился. Наполеон ответил: «Вы болваны и не умеете делать революцию». Что же сказал бы он нашим творцам освобождения с 1904 года вплоть до октября 1917 года?