Я привел его упоминание о семье в телеграмме к Румынскому Королю. Семья Государя была истинно христианская, образцовая, полная взаимной любви, доверия и дружества. Это было место сердечного отдыха Государя, то, выше чего для него был один идеал — Россия. И эту семью, это убежище от невзгоды и горя создавала вместе с ним чистая сердцем и возвышенная духом, оклеветанная русским обществом, его, говоря старинным русским наречием, «сослуживица и потрудилица» Императрица Александра Феодоровна.
Государь — безупречный семьянин — был тем образцом, которому в семейной жизни надлежало подражать каждому из его подданных.
Лично Государь был человеком чрезвычайной доброты. Известно множество случаев его материальной помощи и его Царской милости разного вида и отдельным лицам и группам лиц.
Он был человеком в высокой степени лояльным. Его Царское слово было нерушимым. Я уже привел его ответ по поводу нерушимости установления Думы.
Он был Русский Царь, но он был и ИМПЕРАТОР ВСЕРОССИЙСКИЙ. И все его подданные были для него «россиянами» — какое это прекрасное и почти забытое с половины XIX века слово! — равные для него в пределах определяющих их бытие законов. «Для меня все классы равны, и я особенно озабочен бытом рабочих», — указал он на докладе тульского предводителя дворянства. И действительно наше рабочее законодательство в царствование Императора Николая II по гуманности во многом было впереди западного.
И не только рабочие, но и крестьяне, солдаты, весь «простой народ» были предметом его постоянных забот, доказательством чего является все законодательство его царствования. Заботы эти были следствием не только соображений государственной пользы, следствием национального прогресса. Еще больше исходили они из чувства глубокой любви Государя к этому «простому народу», в котором видел он самое бытие России, той России, для которой готов он был принести всякую жертву. И принес. И отдал ей самую жизнь свою. Дикая, тупая и раздутая пропагандой ненависть революционеров-террористов, создававшая постоянную опасность для его жизни, только редко давала ему случай непосредственного общения с этим простым народом. Но случаи эти бывали, например, в Сарове, при прославлении преподобного Серафима Саровского или на Полтавских торжествах[265]. И восторгом любви преисполняло такое общение душу Царя, чему есть много свидетельств.
В том же порядке отношений Государя к «простому народу», то есть к существу России, лежит и то значение, которое придавал он Москве. Его сдержанность и сознание веса его Царского слова заставляли его быть сдержанным и в проявлении его чувства к Москве, чтобы оно не было истолковано в ущерб Петербургу. Однако в подтверждение существования у него этого чувства я могу привести следующий случай. В день полкового праздника лейб-гусарского полка, где Государь в юности обучался строевому кавалерийскому делу, зашел в его присутствии разговор на тему Петербург — Москва. Бывший офицер полка, известный тульский политический деятель правого толка граф Владимир Алексеевич Бобринский говорил, что истинным национальным центром России, ее сердцем является Москва, а не Петербург, насчет которого Бобринский не скупился на порицания. Государь слушал молча. Потом шутя попросил у соседа «халат» (так называлась в офицерской среде рублевая бумажка), чернил и перо, и написал на кредитке: «Дано сие нашему Вовочке (так называли офицеры Бобринского), без права ношения в петлице, за правильно высказанный взгляд, который и я разделяю», и подписал: «Николай». Лицо, письменно сообщившее мне это, лично видело у Бобринского этот рубль и получило от него объяснение значения написанного.
Все классы и «всяк язык» державы его были ему близки.
Я расскажу случай, переданный мне очевидцем. Государь очень любил войска — армию, военную среду, заботился об армии всячески и не упускал случая дарить войска своим вниманием и личным с ними общением.
Это общение по недосугу удавалось ему редко, ибо он ежедневно долгими часами работал у себя в кабинете.
Однажды он приехал на обед в один из полков в Петрограде. Во время обеда зашел разговор о недавнем террористическом акте, в котором было установлено участие евреев. Один из офицеров — неосторожно ли или умышленно — громко сказал: «Перевешать бы их всех». Слова эти дошли до ушей командира полка, сидевшего рядом с Государем. С беспокойством взглянул генерал на Государя, соображая — услышал ли Царь. Царь слышал…. и не промолчал. «Никогда не забывайте, что евреи — мои подданные», — тихо и спокойно сказал он в сторону, где были произнесены услышанные слова.