Стук становился громче. Громче. Земля вдруг задрожала под ногами.
И вот настало наконец 16.59.
– Рик…
– БЕГИ! – заорал я. – Бросай винтовку, БЕГИ!
Я стал сбрасывать рюкзаки, обернулся на Кэролайн. Она стояла, не зная, куда бежать.
– Кэролайн! – Я бросился к ней, схватил за рукав.
Вот тогда я и потерял ее.
В мгновение ока.
Без предупреждения.
16.59 и пара жалких секунд.
Я помню: я держу ее за рукав. Я смотрю ей в лицо. В эти встревоженные глаза, просящие у меня помощи.
Под ее ногами взорвался гейзер.
Тысячи галлонов кипящей воды вырвались из земли.
Взрыв отбросил меня назад. Я катился по земле, пытаясь уйти от перегретой воды и пара, выперших столбом на высоту сорока метров.
Когда вода накрыла меня, она уже была холодной.
У меня что-то было зажато в кулаке. Я посмотрел невидящими глазами.
Рукав от куртки Кэролайн.
Ее больше нет… нет…
Когда через двадцать минут Дин меня нашел, я так и стоял с рукавом в руке.
Я отнес Кэролайн туда, где на холме стоял древний дуб.
Уже смеркалось, но мы все еще работали, собирая бревна и складывая их в штабель.
Я говорил себе, что Кэролайн ничего не почувствовала. Давление гейзера могло бы подбросить в воздух грузовик. Она умерла мгновенно. Это я повторял себе снова и снова. Мысль о ее страданиях была бы невыносима.
Уже было совсем темно, когда я застегнул ее в спальный мешок. Потом положил ее на погребальный костер.
В следующую секунду я зажег подложенное внизу сено. Ветер тут же подхватил пламя, и через секунду оно уже ревело пылающей массой жара и света. Я стоял так близко к огню, как мог; он палил лицо, слезил глаза. Смотрел, как пылающее пульсирующее сердце поглощает тело Кэролайн и выпускает какую-то ее сущность в небо, унося над лесами, полями, реками.
Огонь трещал и полыхал почти всю ночь. Мы с Дином стояли рядом, будто на часах. И уйти мы могли, когда останется только пепел и прах.
Наверное, удар кипятка, так грубо отправивший ее в небеса, должен был ее чудовищно изуродовать. Но я помню только, как стоял у огня – да, это все, что я могу вспомнить – и она была красива совершенной красотой, когда я клал ее на погребальный костер. Что бы с ней ни случилось. Что бы ни сделали с ее кожей вода и пар, мой разум не дал мне этого увидеть. Он наложил мою память о ней на то, что могло остаться от ее лица.
И поэтому не было ничего отталкивающего или ужасного в прощальном поцелуе, когда она лежала на костре.
Где-то на рассвете, когда от костра осталась горка тлеющих углей, рассыпавших искры при дуновении ветра, где-то в это время Дин мне сказал:
– У нее был любовник.
Я ничего не ответил.
– Она почему-то держала это в секрете. Ты не знаешь, кто это?
Я хотел это сказать, но в тот момент вообще ничего не мог произнести.
Дин поглядел в тлеющие угли. Проглотил слюну.
– Но она сказала Кейт одну вещь, которую держала в тайне.
Я посмотрел на Дина.
Он снова проглотил слюну. Ему тяжело было говорить.
– Кэролайн сказала ей, что ждет ребенка. – Он опять сделал глотательное движение. – Ребенка, – тихо повторил он.
Я заглянул в пылающее сердце углей. И снова у меня закололо глаза.
Стивен глядел на меня с серьезным видом. – Ты готов? Я попытался изобразить хладнокровие:
– Конечно, без проблем.
Но я не был так хладнокровен, как сумел показать голосом. У меня пересохло во рту, сердце заколотилось быстрее.
Чего мне бояться?
Смерти.
Смерти здесь, посреди богом оставленной земли, которая была когда-то зеленой и радостной.
– А еще не поздно сказать, что я передумал, и вернуться обратно?
Стивен приложил ладонь к уху.
– Что ты сказал?
– Ничего, пошутил.
Он усмехнулся и шлепнул меня по спине.
Рокотал мотор четырехместного самолетика, струя воздуха, разгоняемая тысячей оборотов винта в минуту, гнала по траве зеленые волны. До восхода еще было минут сорок, и звезды горели на темном небе, хотя кровавая полоса на востоке говорила, что скоро начнется новый день. Но воздух был более чем холоден, и трава под ногами поскрипывала от инея.
Я снова вздрогнул. Уже десять дней прошло после гибели Кэролайн. Никто не знал, что мы были любовниками. Вам, может быть, странно, что я до сих пор хранил это в тайне. Как будто стыдился наших отношений. Но дело в том, что у меня не проходила травма от ее смерти. Я просто не понимал глубины, черт побери, своих чувств. Я убедил себя, что нас объединял только секс – и ничего больше. Но сейчас, глядя на струю от пропеллера, пригибающую траву и гонящую по полю осенние листья, я вдруг понял, как много значила для меня Кэролайн Лукас. Как будто у меня из души вырвали с мясом огромный кусок. Остались холод и одиночество. Это одиночество сковало меня льдом, суровым, как посмертное окоченение.
