Роль папа́ в этом сводилась к тому, чтобы не мешать. Он заключил союз с Наполеоном Третьим и пообещал не поддерживать Австрию. То есть предпочёл бывших врагов в Крымской войне предателю — Австрийскому кайзеру. Возможно, это было данью памяти Николаю Павловичу, который так и не простил предательства кайзеру Францу-Иосифу, которого считал своим младшим другой и учеником и которому когда-то помог подавить Венгерское восстание, а теперь не дождался поддержки в войне.
Но Саша находил позицию папа́ единственно разумной, только так можно было не ввязываться в очередную европейскую свару, что было бы совершенно самоубийственно после поражения.
Когда-то в будущем Саша читал что-то с осуждением Российско-Французского союза. Якобы именно он привел потом к Первой Мировой. А дружить надо было с Пруссией.
Это казалось сомнительным. Тройственный союз Италии, Австро-Венгрии и Германии возник раньше Антанты, объединившей Россию, Францию и Великобританию. Саше казалась порочной сама система тройственных договоров, раскалывающих Европу на враждебные группировки. Он был бы рад всех загнать в единый Евросоюз, но сомневался, что это возможно. Слишком много спорных земель, разных экономических интересов и глупой самоуверенности у европейских великих держав.
Как писал Бабст в своей знаменитой лекции, образованный купец интересуется иностранными газетами, когда в дворянском собрании они лежат нетронутыми. Так что Саша устыдился и прочел по сему поводу лондонскую «Таймс».
Британцы были в принципе за объединение Дунайских княжеств, поскольку это ослабляло Турцию, но объединение не под властью независимого от них Кузы. Так что результаты выборов они не признали. Зато Франция заняла примирительную позицию, а Россия была теперь в союзе с Францией.
Но пока и здесь всё пахло войной.
Объединение Италии «Таймс» поддерживала, а Гарибальди почитала как романтического героя. Как раз в феврале, вернувшись на родину, он создал военное подразделение «Альпийские охотники» для помощи армии Сардинского короля.
В общем, время, потраченное на чтение уважаемой лондонской газеты, явно не было потеряно. И факты, и разумный анализ, и все разложено по полочкам. Саша бы не удивился, если бы в «Таймс» обнаружилась карта будущих военных действий со стрелочками.
Во внутренней политике в феврале тоже случилось немаловажное событие. 17-го были учреждены редакционные комиссии для систематизации предложений губернских комитетов и разработки крестьянской реформы. Их возглавил член Главного комитета по освобождению крестьян генерал-адъютант Яков Ростовцев. Николай Алексеевич Милютин, с которым Саша был знаком по четвергам Елены Павловны, стал его правой рукой.
Комиссии собирались чуть не каждый день и засиживались до глубокой ночи.
Лекция Бабста состоялась 12 марта. Было солнечно, над Питером сияло совершенно весеннее лазурное небо, а сугробы в Большом дворе почернели и скукожились. Ну, да! Конечно! Не 12 марта, давно 24-е. Юлианский календарь все время сбивал с толку и вводил в заблуждение.
Саше успели переставить клавиши на печатной машинке, и он понял, что не готов писать от руки длинную гуманитарную лекцию. Так что приказал лакею Митьке и камердинеру Кошеву перетащить агрегат в учебную комнату.
Митька-то перебьётся, а вот Кошев был немолод, и Саша испытывал по этому поводу некоторые муки совести.
Печатная машинка тяжело опустилась на стол.
— Так? — спросил Кошев.
Саша кивнул.
Еще в ноябре папа́ утвердил правила о замене слуг вольнонаёмными людьми. Но правила — это одно, а реальность — совсем другое. Митька, и Кошев пока так и оставались крепостными.
Им хотелось дать что-нибудь на чай, но Саша не понимал, сколько. Рубль, вроде, много, а копейку — оскорбительно. А могут избаловаться и вообще больше ничего не делать без оплаты.
Учитывая ставку Склифосовского в 50 копеек в час, Саша решил, что по гривеннику на брата хватит. И выдал слугам по 10 копеек.
Профессор Бабст оказался нестарым, но уже грузным человеком с крупным прямым носом, зачесанными на бок волосами и полностью выбритым лицом, без бороды и усов.
Он носил белую сорочку с накрахмаленным воротничком, местную черную недобабочку на стоечке, а также гражданский сюртук.
Саша встал к нему навстречу и протянул руку. Иван Кондратьевич был, кажется, не совсем готов пожимать руку ученику гимназического возраста, но на великокняжеское рукопожатие ответил.
— Я еще раз перечитал вашу речь, Иван Кондратьевич, — начал Саша. — Это было великолепно. Подписываюсь под каждым словом. Ну, почти. Кроме того, о чем я уже писал.
— Антипатриотично, говорят, — скромно заметил Бабст.
