— И что? — спросил Саша. — Нормальная научная дискуссия.
Никса возвел глаза к вершине корабельной мачты.
— Обычная дискуссия? Да?
— По поводу слабого обоснования наезд отчасти по делу. Мало у нас доказательств, чего уж!
— Понимаю, для тебя важен был приоритет.
— Ни в коей мере! Мне вообще пофиг на приоритет. Да, мне надо было прокричать, мне надо было это вбросить, чтобы они начали проверять. Мне вообще пофиг, кто первый выделит туберкулезную палочку и получит лекарство. Мне надо только, чтобы оно было получено. Неважно кем! Чахотка, Никса, — слишком старый и, к сожалению, успешный враг человечества, чтобы с них мог справиться один врач, одна команда или даже одна страна. Мне надо было поднять всех. И, кажется, начинает получаться.
— Саш, у Фарра еще ласково. Ты остальное посмотри.
Из остального была французская медицинская газета со статьей примерно в том же духе, с теми же упреками в антинаучности и слабой обоснованности исследования.
— Ну, и что? — сказал Саша. — Тоже самое.
— Там еще есть немецкий вариант, — заметил Никса.
— Ну, это уж ты мне перескажи, я пас.
В немецкоязычном журнале Саша понял только название «Архив патологии, анатомии, физиологии и клинической медицины». Зато имя очередного критика ему было знакомо: Рудольф Вирхов. Вроде как, основатель клеточной теории и кумир Сашиной врачебной команды: что московской ее части, что питерской.
— И что пишет уважаемый профессор Вирхов? — поинтересовался Саша.
— Что все болезни связаны с патологией клеток и мифические болезнетворные бактерии здесь ни при чем.
— А с чем связана патология клеток?
Никса пожал плечами.
— Во всем есть положительные моменты, — заметил Саша. — Такой человек нас заметил!
Брат вздохнул.
— Я сначала не хотел тебе показывать, но видно ты железный.
И он вынул из кармана несколько цветных картинок и протянул Саше.
Это были карикатуры.
Саша сразу узнал себя. Тело у него было маленькое, огромную голову украшали длинные ослиные уши, а нос кнопкой был вздернут прямо как на изображениях Павла Петровича. Вместо рук имелись медвежью лапы, из которых на пол падал микроскоп. Ноги тоже были медвежьи и выглядывали из-под довольно реалистичной гусарской курточки.
Это была хваленая лондонская «Таймс». Два других издания помельче явно эпигонствовали и ничего нового не придумали: те же интерпретации на тему микроскопа, медведя и осла.
Саша усмехнулся.
— Ну, что ж, надо заметить, что ребята изучили материал и даже где-то добыли портрет прадедушки.
— Как ты так можешь! — поразился Никса.
— А ты собирался меня из петли вытаскивать?
— Честно говоря… да. Но ты совсем не похож! Сашка, ты ужасно обаятельный и живой. Они ничего не понимают! И нос у тебя не такой совсем.
— Узнал, значит, похож, — сказал Саша. — Но главное, что я не сижу в ванной из крови, не пью вино из черепа и не проворачиваю в мясорубку покорный народ. А это — ерунда! Я же знаю, кто из нас осёл!
— Мне бы твою уверенность, — вздохнул Никса.
— Герцен уже высказался?
— Нет.
— Художника хорошего не нашел, — предположил Саша. — А то бы, как русский человек, придумал что-нибудь поинтереснее расхожих стереотипов.
— «Колокол» новый еще не выходил.
— А! Значит, ждем. Папа́ очень бесится?
— Саш, ты несправедлив, он хотел тебя оградить от этого.
— Он со мной не разговаривает. Конечно, глумятся в основном надо мной, но и его имя полоскают. Правда, вскользь. А тебе спасибо! Я не младенец и не смертельно больной, чтобы ограждать меня от правды.
— Запомню, — сказал Никса. — И ты меня не ограждай.
Было раннее утро, по небу неслись серые тучи. В комнате на столе оплыли свечи, стояла чернильница с пером и лежал купленный вчера пистолет.
Николай Васильевич подошел к окну и прислонился лбом к холодному стеклу. Он снимал две комнаты на втором этаже деревянного дома в Богословском переулке. Здесь между Большой и Малой Бронными и Палашевскими переулками располагался московский студенческий квартал.
Казалось, судьба улыбнулась Склифосовскому. Покровительство великой княгини Елены Павловны, знакомство с великим князем, лаборатория, переписка с этим мальчиком.
Он тщательно хранил его странные письма. Очень любезные вначале, ласковые в конце и совершенно не детские по содержанию. В них не было ни капли надменности, уж скорее пиетет к более опытному коллеге: деловая переписка равных.
Первые три курса Склифосовский жил на стипендию от Одесского приказа общественного призрения. Ее худо-бедно хватало на скромное существование: он тогда делил маленькую комнатку с еще тремя однокашниками, и вместо чая они заваривали цикорий, а вещи, за недостатком места, хранили в корзинах под кроватями.
Он подрабатывал уроками, так что постепенно завелись деньги, а лаборатория и вовсе позволила снять две комнаты (для жизни и для опытов), и он с товарищами вскладчину нанял кухарку и перешел на настоящий чай.
Но фортуна оказалась дамой ветряной и холодной.
Вал публикаций его, конечно, обрадовал.
Пришло поздравление от Александра Александровича.
