Здесь был залит каток, по периметру которого сидела на лавочках аристократическая публика в сюртуках, шинелях, шубках и кринолинах. Причем независимо от возраста.
И пыталась приладить коньки.
Именно не надеть, а приладить, точнее привязать к обуви кожаными ремешками.
Коньки принес и выдал Гогель.
Саша покрутил изделие в руках. Во-первых, лезвие выходила далеко вперед и было загнуто вверх и назад. Во-вторых, над ним располагалась металлическая платформа в форме подошвы и шириной с сапог, снабженная скобами по бокам, что очень напоминало крепление для лыж. А пятку должна была обхватывать жесткая кожа с теми самыми ремнями.
— Не помнишь, как надевать? — сочувственно спросил Никса.
— Не помню, но догадываюсь, — сказал Саша.
Просунул носок сапога между скоб и затянул ремешки.
Кажется, его мама, там в будущем, рассказывала ему про коньки для начинающих под названием «Снегурки», которые были в ходу при Сталине и Хрущеве. Их также привязывали к валенкам.
— Все-таки коньки должны жестко крепиться к подошве, а этот завиток лезвия вообще непонятно зачем. Отпились и сделать острый выступ.
— Ну, без этого не можешь, — усмехнулся брат. — Кстати, говорят, Петр Великий так и сделал, когда был в Голландии: привинтил коньки к сапогам и заскользил по льду к верфи.
— И куда что делось? — спросил Саша. — Почему такой регресс?
— Эти коньки английские. После Петра не катались почти, а теперь опять вошло в моду.
— Вот так и трудись на благо отечества, — усмехнулся Саша. — Все равно все забудут и начнут все тоже самое у англичан покупать.
Он встал со скамейки и попытался проехать по льду. Коньки оказались на удивление устойчивыми, пожалуй, лучше, чем гаги. И он глубоко задумался, стоит ли отпиливать бессмысленный исторический завиток.
Из толпы катающихся появился папа́ в гусарском мундире под руку с мама́ в платье с кринолином. Улыбнулся Никсе, обнял его за плечи, ухитрившись не упасть. Посмотрел сквозь Сашу и укатил дальше.
— Ладно не в первый раз, — тихо сказал Саша. — Ну, вот, что ему от меня надо? Не пью, не курю, не безобразничаю, даже не матерюсь почти, учусь, как проклятый.
— А еще переписываешься с Герценом, поешь вольные песенки и объявляешь голодовки, — в том ему продолжил Никса.
— Да! Страшные преступления!
Мимо пролетела Тина Ольденбургская в нежно-голубом платье (естественно с кринолином) и короткой шубке, развернулась, очевидно увидев Никсу, и медленно проплыла в обратную сторону. Брат с достоинством тронулся за ней, поклонился, как в менуэте и галантно предложил руку. Тина заулыбалась настолько счастливо, что Саша понял, что ему можно спокойно убираться на другой конец катка.
Ну, вот кто его за язык тянул. Зачем рассказал Никсе о том, как она на него смотрит?
А если бы не рассказал? Что бы изменилось? Ну, стало бы одной счастливой улыбкой меньше.
В конце концов она только милая двенадцатилетняя девочка. Нашел отчего расстраиваться, старый дурак!
Он сделал несколько кругов по катку, догнав и обогнав Никсу с Тиной. Всегда катался неплохо, хотя и давно. Вспомнил быстро, и тело помнило. Прежний хозяин на катке явно бывал, и не один раз.
Солнце село, опустились синие сумерки. В небо один за другим поднялись из-за Таврического дворца и полетели к Неве китайские фонарики. Его фонарики. Скоро их образовалась целая стайка. Она росла. И вот в небе загорелась огненная россыпь, затмевая созвездия.
Он подъехал к скамейке, сцепил руки на затылке, запрокинул голову и стал любоваться.
Кто-то опустился на лавочку рядом с ним.
Это была нимфетка номер два: Женя Лейхтенбергская.
— Саша, мне можно здесь посидеть? — спросила она.
— Конечно, — кивнул он.
— Очень красиво! — сказала Ее Высочество, указав глазами на небо.
Он улыбнулся.
О чем можно говорить с тринадцатилетним подростком женского пола?
Он пригляделся к ней внимательнее. Этакая пацанка.
— Жень, а как ты думаешь, если сделать клюшки, взять шайбу, поставить ворота, разделить народ на две команды, каждая из которых пытается забить шайбу в ворота другой, им понравиться в это играть?
— Не знаю. Ты сам придумал такую игру?
— Нет, игра канадская. Называется «хоккей».
— Может быть. Никогда о такой не слышала. Здесь обычно знакомятся, говорят друг с другом…
Понятно, место для флирта. Может, и не зайдет.
Вечером, едва вернувшись с катка, Саша уже строчил письмо к бизнес-партнеру Илье Андреевичу.
В среду утром Никса позвал Сашу разбирать ёлки.
— Все, что на них еще осталось вкусного, можно съесть, — сказал брат.
— Как разбирать? — удивился Саша. — Еще четыре дня до Нового года!
— Причем тут Новый год? — удивился Никса.
— Разве ёлку ставят не на Новый год?
— На Рождество естественно. До Нового года она не достоит. Высохнет и начнет осыпаться. Свечи на такой очень опасно зажигать. Папа́ рассказывал, что во время пожара дворца в 37-м году, дедушка сначала решил, что пожар начался из детской, потому что упала одна из ёлок.
Ёлки и правда были украшены свечами очень густо. Смотрелось сказочно, так что Саша подумал, стоит ли вообще перегонять народ на электрические гирлянды, как только они будут изобретены.
