— Это совсем не те картинки! — горячо возразил Саша. — Ничего такого. Портреты, пейзажи, жанровые сценки. Просто необычная манера письма.
— Хорошо, поищу, — пообещала Александра Федоровна.
Саше почему-то остро не хотелось, чтобы бабинька уезжала.
Но она кашлянула, и щека ее была горячей, когда она в очередной раз обнимала его.
— Здешний холод не для меня, — сказала она.
Простудилась? Или снова бич этой семьи туберкулез?
— Но даст Бог еще свидимся, — вздохнула она.
И переключилась на Никсу, который был явно обижен тем, что младший брат потеснил его на пьедестале любимого внука. Долго разговаривала с ним. Потом настала очередь Володи, Алеши, Маши и даже маленького Сережи, которого держала на руках Китти.
Потом папа́ и мама́. Невестка со свекровью, кажется обнялись вполне искренно.
Саша вспомнил, что, когда папа́ выбрал себе в невесты Гессенскую принцессу, которую считали незаконнорожденной, и заявил, что ему дела нет до ее тайн, что он ее любит и что она или никто, бабинька впервые в русской истории лично поехала в Дармштадт, и кандидатура будущей Марии Александровны была высочайше одобрена.
Еще добрых полчаса бабинька обнимала остальных своих детей и внуков.
Наконец, кортеж тронулся.
Погода испортилась, снег повалил сильнее, солнце скрыли плотные тучи.
Саша долго смотрел вслед, пока его не окликнул Зиновьев.
— Александр Александрович, с вами желает говорить государь.
— Прямо сейчас? — спросил Саша.
— Да, пойдемте!
Во дворце было жарко натоплено, так что у дверей кабинета один лакей принял у Саши ментик, а другой открыл золоченые двери.
Саша ступил внутрь, и двери закрылись за ним.
Белые колонные слева, зеленые шторы между ними, а за ними такая же солдатская раскладушка, как у Саши и у Никсы. Папа́ иногда ночует прямо здесь.
Справа большое окно с такими же зелеными портьерами и травяного оттенка ламбрекеном. За окном кружит снег, и приглушенный зимний свет освещает комнату.
За тяжелым письменным столом нога на ногу сидит папа́. Перед ним на стене портрет Александра Павловича в окружении батальных сцен. За спиной царя: большой портрет мама́. Там же дедушка с бабинькой и Павел Петрович с Марией Федоровной.
На стене у окна — портрет Петра Великого.
Небольшая люстра со стеклянным плафоном, внутри видны длинные тонкие свечи, на низком шкафу фигурки солдат под стеклянными колпаками. На солдатах форма различных полков. И также под прозрачными колпаками дедушкины кивера.
Перед императором — круглый столик для бумаг, на письменном столе — бумаги и книги. Там же открытая коробка с сигарами. До отъезда бабиньки Саша ни разу не видел папа́ курящим.
— Ты понимаешь, надеюсь, о чем пойдет речь? — спросил царь.
— У меня много предположений, — сказал Саша.
— Да? Ну, тогда по порядку!
И он взял из стопки бумаг на письменном столе номер «Колокола» и бросил на круглый столик перед собой.
Тот самый номер от 15 декабря, с дифирамбами голодовке, выдержками из переписки и «Трубачом».
— Отпираться не будешь, надеюсь? — спросил царь.
— Смотря от чего, — сказал Саша.
Папа́ приподнял брови.
— Письма твои?
— Да.
— Так просто? Я думал мне придется предъявлять черновики.
Сердце у Саши упало. Черновик был один: у Никсы.
— Почему я должен отпираться от того, что не считаю преступлением? — спросил Саша. — Я просто хотел защитить мать. Александр Иванович не всегда к нам справедлив. И совсем был несправедлив к ней.
— Где ты мать защищаешь? Здесь одни политические рассуждения!
— Что преступного в том, чтобы рассуждать о политике?
— Рано тебе о ней рассуждать.
— Видимо нет, если Герцен мне отвечает.
— Герцен предатель. Знаешь, что он писал о последней войне?
— Мы только слегка касались этой темы.
— А писал он, что дедушка твой ничего не защищает и никакого добра никому не хочет, что его ведет одна гордость, и для нее он жертвует народной кровью.
— Разве в этом нет доли правды?
— Как ты смеешь так говорить? — возмутился царь.
— Возможно, я чего-то не понимаю. Но мне кажется, что повод к войне был ничтожным. Неужели нельзя было договориться о ключах от часовни в Иерусалиме?
— Саша! Не от часовни, а от Церкви Рождества Христова. И не в Иерусалиме, а в Вифлееме.
— Не суть! Да хоть в Назарете! Неужели это стоило тысяч жизней наших людей? По-моему, и одной не стоило.
— Это древнейшая церковь, построенная над местом рождения Господа нашего. И ключи от нее турки передали католикам!
— Неужели Господу нашему приятнее смотреть, как христиане убивают друг друга, чем на то, как они крестятся не в ту сторону и не тем числом пальцев?
— Дело было не только в этом, — сказал царь. — Христиане в Турции вообще нуждались в защите.
— Некоторые христиане в России тоже нуждаются в защите. Старообрядцы, например. Может быть, с них надо было начать? И война бы не понадобилась.
— Как ты можешь ставить на одну доску истинное православие, латинскую ересь и раскол?
— Я не богослов, наверное, поэтому и существенных отличий не вижу.
— Как тебе только Бажанов пятерки ставит?
— Вероятно, он тоже считает, что убить человека хуже, чем неправильно перекреститься.
