И Саша взял листок бумаги и нарисовал на нем динамик.
— Вот! — сказал он, показывая листок. — Я точно не помню, как эта штука устроена, так что очень приблизительно. Здесь мембрана, к которой прикреплен магнит. Электрический сигнал с телеграфного провода изменяет намагниченность катушки, она периодически притягивает магнит вместе с мембраной, и получается звук. Но не ручаюсь за точность конструкции, это только примерный принцип. Таким образом можно говорить по телеграфу голосом, это и есть телефон.
— Вы спрашивали про свой мобильный телефон, — заметил Енохин.
— Да, в бреду мне казалось, что у меня такая штука есть. Теперь понимаю, что нет здесь никаких телефонов. А мобильный отличается тем, что работает без провода, по радио.
— Что такое радио? — вздохнул Балинский.
— Способ передавать информацию на расстоянии без проводов. Вот, смотрите…
И он взял еще один листок и нарисовал два стержня одинаковой длины, разрезанных посередине.
— Если к первому стержню присоединить электрическую машину и пропустить через него ток, то пролетит искра. Тогда и во втором пролетит искра, без всякой электрической машины. На этом основана работа радио.
— Ваше Высочество, а можно нам взять ваши записи? — спросил молодой.
— Берите, конечно, если менингита не боитесь. Но я снимаю с себя ответственность.
Балинский сложил листки и убрал в карман сюртука.
— Вы мне напомнили историю о Наполеоне, который входил в чумные бараки и пожимал руки больным, вызывая восхищение подданных, — сказал Саша. — Бубонная чума, конечно, через рукопожатие не передается. А насчет менингита я не знаю. Но вам виднее, вы специалисты.
— Ваше Высочество, вчера еще о каком-то лекарстве шла речь, которое из плесени делают, — сказал Иван Васильевич Енохин.
— О пенициллине. Я попытался вспомнить после нашей беседы. Вроде бы из плесени обыкновенной, которая на хлебе растет. Но голову на отсечение не дам, я не врач и не фармацевт.
— Ваше Высочество, а у вас не было впечатления, что вас все обманывают, что все, что вокруг вас происходит, это какая-то театральная постановка, а в реальности все иначе? — спросил Балинский.
Саша уронил кофейную ложечку так, что она зазвенела по блюдцу.
— Ролевая игра, — сказал он. — Все оделись в костюмы другой эпохи и изображают владетельных особ. Да, в первый момент после того, как я очнулся, я так и подумал. Все казалось очень странным, и я никого не узнавал. Но я уже понял, что ошибался. Это все-таки реальность.
— Почему вы пришли к этому выводу? — спросил Балинский.
— Потому что так играть невозможно, Иван Михайлович. Вы слишком натурально бледнеете.
— А вы слишком неосторожны, Ваше Высочество, — заметил Енохин.
— Если у вас есть вопросы к миру, на которые хочется получить ответы, надо дергать мир за хвост, Иван Васильевич. Да, иногда это рискованно, но иначе просто ничего не узнаешь. Да, честно говоря, не думаю, что, если я действительно сын Александра Второго, мне что-нибудь грозит.
— То есть это не очевидно? — спросил Балинский. — Вы считаете себя другим человеком?
— Считал. Адвокатом из будущего, из 21-го века. Простым адвокатом, не Наполеоном, не Александром Македонским, не Юлием Цезарем. Насколько это типично, Иван Михайлович? Вы ведь психиатр?
— Да, я психиатр, Ваше Высочество.
— Ну, в общем не удивляюсь, решению господина Енохина вас пригласить. Типичная картина, наверное. Вы мне какой диагноз поставили, Иван Михайлович? Шизофрения?
— Шизофрения? Расщепление?
— Я не помню, как переводится, может быть.
— Мне неизвестна такая болезнь, — сказал психиатр.
— Наверное, сейчас по-другому называется.
— Ваше Высочество, вы, видимо, действительно больны.
— Да, я не против психиатрической помощи. Но давайте так договоримся, вы мне даете две недели на то, чтобы прийти в себя. И пока без лекарств. Если улучшений не будет — ладно, буду принимать все, что скажете.
— Хорошо, — кивнул Балинский.
— Что вы сейчас используете? Нейролептики?
— Нет, — сказал Балинский. — Позвольте, я запишу. Нейролептики?
— Да. Конечно. Так мы договорились? Мне кажется улучшения уже есть. Я стал что-то вспоминать: расположение комнат, ощущение от этого фарфора, от белья, от скатерти на столе. Словно вспоминает тело, а не мозг. Есть же мышечная память?
— Возможно.
— У меня рука вспоминает, как писать пером. Думаю, смогу научиться заново.
— То есть вы пишете карандашом, но не можете писать пером? — спросил Балинский.
— Да, пером сложнее. Карандашом привычнее.
— Мы с Иваном Васильевичем еще посоветуемся по поводу лекарств, — сказал психиатр. — Теперь разрешите откланяться, Ваше Высочество?
— Да, конечно.
— Вы не против, если я навещу вас еще?
— Нет, конечно, я же сказал. С вами было очень приятно беседовать, Иван Михайлович, хотя нельзя сказать, что последняя часть разговора меня порадовала.
Енохин и Балинский спустились на первый этаж, в кабинет императрицы.