Слово «порядок», похоже, обладало для Гогеля магической силой, и он позвал лакея.
На улице стемнело, и в комнате зажгли свечи. Вскоре прибыла и коробка, которая оказалась скорее деревянной лаковой шкатулкой с портретом папá в короне на фоне московского пейзажа.
Стрелки каминных часов неумолимо ползли к десяти.
— Григорий Федорович, а вы знаете, что такое «тайм-менеджмент»? — спросил Саша.
И по длине паузы предположил, что Гогель не владеет английским.
— Нет, — сказал гувернер.
— Очень просто, — начал Саша. — Берется день от подъема до отбоя и делится на промежутки по 10 минут. И каждый десять минут надо записывать, что делал. Например, от двенадцати сорока до двенадцати пятидесяти плевал в полоток. А от двенадцати пятидесяти до часа трепался с Володькой. И значит, это время ты просрал.
— Александр Александрович!
— Потратил попусту. А, если потратил попусту, например, оставляешь себя без ужина. Ну, или без Вальтера Скотта. В сложившихся обстоятельствах не вижу другого способа все успеть. Но для этого часы нужны.
Гогель посмотрел с уважением.
— У вас есть часы, Александр Александрович.
Он встал, подошел к его прикроватной тумбочке и вынул оттуда почти такой же брегет, как у Никсы. И, кажется, тоже золотой. Но, кроме часов на свет божий появился похожий на еженедельник объект в кожаном переплете.
— Вот, кстати, и ваш журнал! — радостно прокомментировал гувернер.
И водрузил на стол и брегет и «журнал».
Часы Саша тут же увел и опустил в карман, а на «журнал» взглянул вопросительно.
— Что за «журнал»?
— Не помните?
Гогель помрачнел: каждое свидетельство сумасшествия воспитанника он воспринимал, как личную трагедию.
— Нет, — беспощадно подтвердил Саша.
— Вы сюда записывали события вашей жизни, — объяснил гувернер.
— А! Дневник.
Саша просмотрел последние записи. Похоже, прежний Александр Александрович на ведение «журнала» не особенно заморачивался. Записи были коротки и сухи: что делал, с кем встречался, где был, куда ходил. Но, какую-то информацию и из них почерпнуть было можно.
— Вам нужно продолжить вести журнал, — сказал Гогель.
— Может быть, не сегодня? — взмолился Саша.
— Сегодня.
— Ладно.
Саша отложил французский и взял перо.
— Какой сегодня число, Григорий Федорович? — спросил он.
— 16 июля, пятница.
Неужели прошло только три дня? Кажется, он здесь уже вечность!
Саша поставил число и записал:
«Сегодня утром познакомился с генералом Гогелем. Был в библиотеке дворца-коттеджа: типичная резиденция королевы эльфов. Нашел в „Лексиконе“ статью про „Лауданум“ (надо учить немецкий), сыграл „К Элизе“. Был у Никсы в Сосновом доме. У него отличная катана. Рассказал про 47 верных ронинов.
Был у мамá, играл „К Элизе“, говорил о поэзии с Тютчевой, рассказывал про ронинов. Дискутировал с Анной Федоровной об особом пути России, высказался о ликвидации крестьянской общины. На последнем папá прервал и выставил за дверь. Почему интересно? Вроде ничего крамольного.
Переселили в комнату к Володе. Рассказал ему начало „Гарри Поттера“, занимался французским. Попросил учителя немецкого, говорил о тайм-менеджменте».
На отъебись, конечно. Но все равно, куда более подробно, чем до болезни. Интересно, кто это будет читать, кроме него? Если только потомки — это одно, если Гогель — другое, а если папá — еще интереснее.
Украдкой загнул уголок страницы. Очень явно, конечно. И не всякий будет отгибать.
Похвалил себя за то, что обошелся без клякс, хотя мелкие чернильные брызги все равно присутствовали.
В уборной, умываясь перед сном, вырвал у себя волос и, вернувшись, незаметно вложил в «журнал». Ну, да! Смотрел с дочкой «Тетрадь смерти». А, как же?
Когда он вернулся, Гогель капал в ложечку лауданум.
— Григорий Федорович, вы передали папá, что это такое? — спросил Саша.
— Я ему написал, — сказал Гогель. — Но никаких указаний не было.
— Ясно. Я сам ему скажу.
— Александр Александрович! Это лекарство продается в любой аптеке. Абсолютно ничего страшного.
— Угу! А еще в Древнем Риме был свинцовый водопровод.
— Александр Александрович, есть предписание врача, и его пока никто не отменял.
— Хорошо. Есть чем запить? А то это ужасная гадость!
Стакан воды нашелся, и Саша старательно изобразил отвращение, проглотив в обще-то довольно приятный на вкус чай. И мысленно поздравил себя с тем, что не понадеялся на легальные пути.
Свечи потушили, и через полчаса генерал оглушительно захрапел.
