– Косточка, поди сюда, – сказала тетка, и я вздрогнул. Точно таким же голосом она говорила это шесть лет назад, выходя на залитую солнцем голубую террасу в Альфаме.
Мы были недалеко от моря, это точно, голова у меня кружилась от соленого воздуха. Чем ближе мы подходили к дверям морга, тем больше мне становилось не по себе. Будь я быком на корриде, забился бы в угол и улыбался бы оттуда матадору. Когда в девяносто первом меня взяли на корриду, я прочел в буклете, что в старину все углы на арене закрывали щитами, потому что быки нередко трусили, забивались в угол и выкурить их оттуда было невозможно.
Стальные двери даже на вид были холодными, на правой створке какой-то шутник написал черной краской:
– Прошу вас, – сказал следователь, делая мне знак из дверей, и я вошел. Это был еще не морг, а что-то вроде прихожей, перегороженной рифленым стеклом, за стеклом виднелась комната, от пола до потолка выложенная зеленым кафелем. Я ожидал увидеть холодильные камеры, стол для аутопсии и прочее, но увидел только белую скамью, длинный ящик на ней и смотрителя в халате, возившегося с каталкой. На смотрителе были резиновые сапоги, как будто он собрался поработать в саду после дождя. Пруэнса вздохнул, толкнул стеклянную дверь и вошел в комнату. Я представил себе сладковатый запах гниения и формалина, ударивший ему в ноздри, и поежился. Смотритель откинул одну из стенок ящика, будто борт у грузовика, и выволок тело на каталку, осторожно придерживая за плечи.
Я увидел маленькую голову со светлыми, свисающими, будто мокрая пряжа, волосами. Из-под клеенки виднелась нога с биркой на щиколотке и рука, откинутая вниз, на мизинце не хватало верхней фаланги. Пруэнса стоял в изголовье скамьи, разглядывая запрокинутое лицо с морозными кругами у глаз. Клеенка, которой накрыли тело, была того стыдного розового цвета, который могут выносить только грудные младенцы и мертвецы.
Я прищурился, вглядываясь в бирку, но синяя чернильная надпись расплывалась, как будто на нее капнули водой, тогда я плотно прижался носом к стеклу и прочел:
– Посмотрите внимательно, – строго сказал человек в синем халате, выходя в коридор. – Вам хорошо видно? Требуется ли вам зайти внутрь? Вы узнаете этого человека? Назовите его полное имя.
Патагония лежала внизу, как оправа от викторианской брошки, ее середину застилали облака, и брошка казалась пустой, как будто из нее вынули камень, чтобы снести в заклад. Я видел целую груду таких погнутых оправ и пряжек в витрине у еврея, прямо напротив мастерской моего отчима. Еврей скупал серебро и золото, а отчим звал его Бенька, хотя на вид ему было лет девяносто. Круглое окно оказалось теплым, когда я приложил к нему ладонь, и я подумал, что мы приближаемся к Огненной земле.
– Видите фьорды? – сказал кто-то над моим ухом, я обернулся и увидел стюардессу, склонившуюся так низко, что я почти уткнулся в ее смуглую грудь. На груди поблескивали желтые камни, гладкие, с виду старинные.
– Мы скоро садимся?
– Вам скоро выходить, – поправила она, протягивая мне груду прозрачных леденцов на стеклянном подносе.
– Там есть поселок из лавы, в нем живет две тысячи человек, и все как один браконьеры, – сказал я, выбирая леденец, стюардесса равнодушно кивнула и двинулась дальше. Я положил конфету в рот, разгладил бумажку на колене и прочитал: «Взлетные». Рядом со мной никого не было, я приподнялся в кресле, чтобы осмотреться в салоне, редкое везение: три свободных места на трансатлантическом рейсе. Соседом справа через проход оказался конторского вида парень в золотых очках, и я показал ему леденец:
– Ретро, понимаете? Настоящий сахар.
– Понимаю. – Он постучал костяшками пальцев по своему иллюминатору. – Это тоже сахар, их делают из мятной карамели. Вам скоро выходить, Рауба. Мы пролетаем над экватором.
– Но нам нельзя! Мы же расплавимся от солнца! – Я встал с кресла и пошел к пилотам, чтобы предупредить их, но тут стюардесса вернулась, ловко открыла дверь аварийного выхода и вытолкнула меня вон, в сизые задубелые небеса.
