Второе письмо навело меня на занятную мысль, но для такой затеи нужны были деньги и люди. Люди быстро нашлись, на поганое дело люди всегда находятся. Совесть у меня не болит, это не только месть, не только расплата и даже не только кино. Это школярский розыгрыш, поучительная забава бурша.
Чтобы его разбудить, понадобится самое меньшее смерть. Почему бы не моя собственная?
Однажды в Риме я украла краски в магазине писчебумажных товаров и чуть было не попалась. Я долго смотрела на эту коробку с тубами, ждала, пока меня заслонит кто-нибудь из серьезных покупателей, потом протянула руку и сунула ее под пальто. Это были
Я помню, как ты спросил меня в Тарту: был ли у тебя в жизни день, когда ты на самом деле испугалась? Ну, так чтобы ноги заледенели? Тогда я не ответила, пожала плечами, а теперь скажу. Было дважды. Однажды зимой я оставила Агне в булочной. Не забыла, а нарочно оставила, на полке с миндальным пирогом, уложенным в солому.
В декабре мой бывший муж привез ее в Лиссабон – у него появилась женщина, и приемная дочь ее раздражала. Муж позвонил мне из автомата, убедился, что я дома, посадил девочку перед дверью на плетеный коврик, дал ей в руки куклу и ушел. Детские вещи пришли посылкой, обратного адреса на коробке не было, штемпель был не венский, и я поняла, что он переехал.
Агне плакала сутки напролет, как будто ей было не два года, а два месяца. Я просидела дома несколько отчаянных дней, пока мне не позвонили с работы и не сказали, что собираются найти замену. Я бросилась к соседке, выгребла все деньги из карманов, уговорила ее остаться в квартире до вечера и поехала к хозяину просить прощения. Три недели я отдавала соседке все, что зарабатывала, потом у меня отключили отопление, на улице было десять градусов, а в комнате – восемь, уж не знаю почему. Единственным источником тепла была Агне, раскаленная от плача, и я сидела возле нее, будто возле очага, думая о том, что завтра не будет даже молока, если я не выйду утром на работу.
Я просидела так до сумерек, потом вынула из шкафа аптечку, нашла там маковое молочко, накапала на кусок булки и дала дочери пососать мякиш. Дождавшись, пока она уснет, я завернула ее в одеяло и быстро пошла в сторону Кампо Гранде, не слишком хорошо сознавая, что буду делать. Из окон монастырской булочной потянуло горячей ванилью, я зашла туда, купила батон на последнюю сотню эскудо, огляделась, положила дочь на полку, прямо в солому, и ушла.
Я прошла метров триста как будто во сне и вернулась бегом. Пока я бежала вдоль монастырской стены, мне показалось, что Агне несет на руках проходившая по другой стороне улицы женщина. Я кинулась через дорогу, ворвалась в булочную и увидела свою дочь, тихо лежащую среди черствых ломтей миндального пирога. Она даже не проснулась.
Второй раз случился два года назад, когда Фабиу вызвали на допрос в департамент полиции. По поводу пропавшей девочки с нашей улицы. Когда он уходил, я дала ему зубную щетку, и он сунул ее в карман пиджака, будто шариковую ручку. Я была уверена, что он не вернется.
Несколько часов я просидела на террасе, разглядывая реку и думая, что мужа посадят в тюрьму, а меня выставят на улицу. Я не сомневалась, что он замешан. Дом мне одной не потянуть, impossível. Придется идти на панель, дочку отдам в приют, куплю красные лаковые туфли и пойду стоять на углу руа ду Арсенал. Через пару лет придется перейти на руа Леонилла, а там уж и за двадцатку стану соглашаться.
Боже, я казалась себе такой несчастной, сидя на той террасе, но что я знала о настоящем ужасе, о настоящей тоске (и то и другое – только способы смещения, постепенного соскальзывания в хаос)? Зато теперь я многое знаю. Каждое утро я начинаю с того, что с ненавистью смотрю на гипсовую гроздь винограда на потолке: она останется здесь, покуда этот дом не сгорит, а меня не станет через месяц или два.
Давай я лучше расскажу тебе, что было потом: Фабиу отпустили, он впал в депрессию и перестал есть, а через месяц дочь рассказала мне, что он к ней приставал. Задирал платье, гладил ноги и все такое. Меня будто жаром охлестнуло. Я ворвалась к нему утром и сорвала с него одеяло, я кричала, что пойду в полицию, что не дам ему совратить вторую девочку так же, как он совратил первую. Я назвала его убийцей. Я выкрикнула имя Мириам. Он посмотрел на меня с отвращением, встал, набросил халат, пошел к себе в кабинет и запер дверь.
