Первое утро на свободе было довольно мирным и не предвещало военных действий. Меня радовало все, что я видел: нагретая солнцем столешница, синий проблеск реки в окне, красный шелушащийся лук в плетенке, похожей на багажную сетку в вагоне поезда. После завтрака я собирался подняться в свою голубятню, выкурить там сигарету, а потом выспаться в мансарде, где вороны ходят по крыше прямо над головой, стуча когтями так громко, будто их обувают в ореховую скорлупу.
– Знаешь, – сказала Агне, явившись в гостиную, – мне не нравится выражение твоего лица. Само собой, я взяла мамино колье, и нечего дуться. Оно отошло мне по завещанию.
– Что за тема с утра пораньше, – буркнул я. – Садись, выпей лучше кофе.
– К тому же камни поддельные! Похожи на восковые фрукты в доме моей литовской бабушки. То есть нашей бабушки.
Голос у сестры дрогнул, и я поднял на нее глаза. Она сама была похожа на восковой фрукт, только нераскрашенный. На ней было белое платье, волосы убраны под белый шелковый платок, лицо творожно-белое, тревожное. В руках младенец, разумеется.
– Мне некогда, я в миссию уезжаю. Отвезу свой взнос. По дороге загляну к ювелиру. Присмотри пока за сыном, он спит.
– Какой еще взнос? И разве твоя миссия не в Африке?
– Мастер теперь в Лиссабоне, поэтому я и приехала. К нему так трудно пробиться, но с этим-то меня пустят, наверное. – Она положила младенца на стол, запустила руку в тряпки, пошарила там, наморщив лоб, и выдернула длинную сверкающую нитку цитринов. Каждый величиной с утиное яйцо. Гладкие, матовые, они были совершенны, и я невольно протянул к ним руку, но сестра ловко отступила к дверям.
– Проверю у евреев на руа ду Ору. А то меня в миссии снова на смех поднимут.
– Можешь не проверять, говорю тебе. Это старое золото и самоцветные камни, а в застежке бриллианты. Все, что осталось от твоей матери.
– От матери? Ты даже похоронить ее не сумел, так и живешь с ведром пепла. И верить тебе нельзя. Сейчас мы сами убедимся. – Она обвела взглядом комнату, некоторое время постояла, качаясь на пятках, потом сняла с подставки чугунный утюг и принялась его разглядывать.
Несколько мгновений я был уверен, что сестра валяет дурака. Но потом заметил, как заострились ее плечи – заострились и поднялись к ушам! – и понял, что все гораздо хуже. Я представил, как цитрины хрустнут на крышке люка и посыплются вниз по ступенькам, поскачут, будто монпансье, вперемешку со стеклянной пылью. Агне прижала утюг к груди и направилась вниз, в кухню, с хитрым и торжествующим видом. Я вскочил с дивана и пошел за ней. Я говорил, что сам схожу с ней к ювелиру, даже один могу сходить, прямо сейчас. Я говорил, что люблю ее, и ее сына, и всех ее невидимых детей. Я говорил, что у меня куча знакомых ювелиров и что к вечеру она будет знать точную стоимость колье, все караты, граммы, клейма и прочее, но она уже стучала каблуками по лестнице, и чем громче я говорил, тем быстрее она бежала.
Каким будет наш с Лютасом разговор? Я уверен, что он состоится, и довольно скоро. Раз уж я вышел на свободу, мой тюремщик не заставит себя ждать. Вчера вечером я свернул себе цигарку и лег на пол в гостиной, от фильтра пахло перьями и птичьим дерьмом. Это потому что в январе, перед приходом полиции, я успел сунуть коробку с травой под жестяное днище клетки, где Байша раньше держала своих канареек.
Птички умерли, а тяжелая витая клетка висела в кухне на большом крюке, вбитом в потолок, и служанка ни за что не соглашалась ее убрать, хоть палкой ее бей. Каждый раз она клялась, что завтра же пойдет на рынок и купит новых птичек. Иногда я думал, что клетка нужна ей для чего-то другого, например, чтобы у нас всегда была тема для разговора. Я с грустью подумал обо всех тайниках Зоиного дома, до которых я добрался, и о тех, до которых не успел. Некоторые тайники я устроил сам, добавив их к секретной карте сокровищ. Один маяк с погребальной урной чего стоил. Или золоченый бокал, в который я засунул тавромахию. Или шерстяной носок с полсотней на черный день под старыми номерами
Докурив косяк, я свернул второй, не поднимаясь с ковра. Вечер понемногу переплавлялся в ночь, на донышке еще поблескивала алая горячая капля тинктуры. Я думал о том, что Лютас придет не сегодня, а завтра. История подошла к концу, так что торопиться некуда. Ее развязка была заложена в том ледяном формалиновом моменте, когда я увидел его тело в морге. Он придет, чтобы попросить прощения? Чтобы вернуть мне тавромахию? Чтобы показать мне кино? Чтобы дать мне по морде?
– Я все снимал честно, шестью скрытыми камерами, – скажет он, наверное. – Никаких фильтров или оптических эффектов, никаких посторонних саундтреков. Никакой манипуляции сознанием зрителя.
